на главную - Ко звуку звук

для тех, кто слушает стихи

Артем
Тасалов:




Олегу Г. ("...и задыхаешься ...")       

  mp3  

255 K

ЧЕРНИЛЬНИЦА ЧЕХОВА       

  mp3  

359 K

"Сырой туман. Заболеваю..."       

  mp3  

279 K

"В сладимом первом месяце ..."       

  mp3  

1674 K

"... Дите стояло на прилавке ..."       

  mp3  

1851 K

"...Там брат мой был..."       

  mp3  

2198 K

Лягушка       

  mp3  

1900 K

"Зачем отражаю Того..."       

  mp3  

922 K

"Во сне я был Гомер..."       

  mp3  

1380 K

"Я вспомнить не умею..."       

  mp3  

325 K

"Когда это тело сырое уйдёт..."       

  mp3  

259 K










Олегу Г.

...и задыхаешься 
молчание зовёт 
и в сон срываешься как в лоно 
недоуменье утро вызывает 
и целый день останется оно 
как эхо около бродить 
вдыхаю смерть 
бессмертье выдыхаю 
увидеть снег 
ещё увидеть снег 
шептать - люблю 
прости не понимаю 
ещё желанье вывернет кишки 
ещё тоска пронзит невыносимо 
ещё слова как изморось сойдут 
в осенний мозг 
ещё полшага а пропасть 
и можно наяву уже уснуть 
нарисовав блаженную улыбку 
тому кто здесь 
присутствие 
Аз есмь 
..^..   






ЧЕРНИЛЬНИЦА ЧЕХОВА

И тайны больше нет, и тайной стало всё.
И слово выговаривать темно.
Скажу "Басё".

Гудит веретено
В искусных пальцах Вечности румяной.
Бродяга-ветер точится в окно.

Воображенье пьяной обезьяной
Стальные прутья восприятия трясёт.
Воистину есть тайна без изъяна.

Есть красота, которая спасёт
Кого-нибудь когда-нибудь, быть может.
И есть Пастух, который мир пасёт.

Тогда зачем стальные прутья гложет
Та обезьяна? И глумливый смех
Зачем из лиц ваяет наши рожи?

Смерть странников закутывает в мех
Своих звериных ласковых объятий…
Скажу "Ламех".

Под бременем проклятий -
Стоит на четвереньках человек.
Ах, как некстати…

Двадцать первый век
Все тот же век пещерного медведя,
Жующего у стойки чебурек.

Кому - бабла, кому амбары снеди.
А нам попреж высматривать в небах
Аз Буки Веди.

Не суть в хлебах.
..^..




*  *  *

Сырой туман. Заболеваю.
Припухли губы, взгляд острей.
Рукой дрожащею срываю
Листы намокшие с ветвей.

Они срываются так просто,
Как будто ноги им свело.
Сырой туман. И влажный воздух
Хранит последнее тепло.

Сажусь. И к дереву спиною
Я прислоняюсь на века,
Чтоб вечно плыли надо мною
В разрывах белых облака.

И бесконечная усталость, 
Что мы спокойствием зовём,
Вошла неслышно и осталась
Одна в безмолвии моём.
..^..



*  *  *

В сладимом первом месяце зимы,
На переломе жизни,
Исполненный терпения и боли,
Я санки взял
И в солнечную сонь,
В безбрежный океан существованья
Сыночка младшего
Вслед за собой увлек.
Унылый город был украшен снегом,
Свет солнечный на лицах горожан
Жил отрешенно,
Скрашивая скорбь
И безобразье образов Того,
Который всех нас оправдал любовью
Непостижимой.
Сын купался в ней.
Там, за моей спиной,
Живое чудо
Дышало светом, снегом.
Бытие
Само с собой в нем совпадало нежно.
И странно было мне благодарить
За жизнь мою,
Ломимую страданьем,
В сладимом первом месяце зимы,
В день солнечный,
На самом дне
Изгнанья.
..^..



*  *  *

... Дите стояло на прилавке в ГУМе. 
Людские толпы пестрые текли, улыбками к Дитю благоговея 
за то, что не успела эта кроха ни помыслом, ни словом и ни делом 
кого-нибудь обидеть и убить. 
Год тыща девятьсот шестидесятый... 
А потолок стеклянный уходил так высоко, что небом становился и толпы магазинные прибоем плескались у прилавка, на котором  Дите   стояло  милое, цветя. По радио три раза обьявили, что вот  Дите  заблудшее  стоит  и как его зовут, и как оно одето (шубейка под медведя, красный шарф...), и Бабушка моя уже спешит людские волны чрез, и вот уже, обласканный людьми, я падаю с  прилавка  в ее руки, и небо опустилось до земли. 
Итак, людей запомнило Дите - веселых, улыбающихся, добрых, 
облитых светом неба-потолка... 
..^..




*  *  *

...Там брат мой был и там виолончель катила свои слезы вдоль смычка. 
Была метель на улице, и я, Дите, под вой ее и плачь виолончели - 
засыпаю. 
Виолончель и Брат, зима, метель, Дите. 
Я засыпал, смеркались мои очи, мой брат играл; 
четыре те струны такую совершенную печаль умели знать, 
но было так светло, так хорошо. 
Ворота сна узорные раскрылись, распахнулись, 
и Ночь была и было Мирозданье безмерное, родное у лица. 
Качели сна в такую высь метнулись, 
что я забыл свое родное имя, 
я был Дите, я спал в ладони Бога, 
и что - земля? 
Связующая нить была тонка, но не хотела рваться, 
и эта нить была - виолончели плачь. 
В ладони Бога брата вспомнил я... 
..^..




Лягушка

Из глубины лиловой, где покуда 
от нас сокрыта тайна бытия, 
наверх плыв.т осколок изумруда, 
невыразимость вечности тая. 

Царевна влаги, спящая веками, 
чей глаз велик, как полная луна, 
перебирая длинными ногами, 
она всплывает с илистого дна. 

Потом на глади темного болота, 
где солнца блик как золото течёт, 
она лежит в объятиях дремоты 
и синеву распахнутую пьёт. 

А день живёт, колышется над нею... 
Когда ж проглянет первая звезда - 
она нырнёт, и медленно немея, 
над ней сомкнётся черная вода. 
..^..











*  *  *

Зачем отражаю Того чье творенье 
кружится во мне как блаженное пенье 
божественной раги -- теченье реки 
безбрежные воды ее глубоки глубоки 
и музыка жизни -- свечение духа 
ласкает и нежит покорное ухо 
и кружатся грустные дети земли 
не зная исхода от музыки той 
и плавает плещется в сладкой пыли 
давно обезумевший ветер живой.
..^..







*  *  *

Во сне я был Гомер слепой при бороде 
Я падал в смерть увенчанный величьем 
И хороводом праздничной толпы 
В своих руках бесчисленных несущей 
Бесчисленные гроздья винограда 
С полотен нидерландских живописцев. 
Я падал в смерть и надо мной кружил 
Рой виноградных гроздьев всех цветов 
И песня погребальная звучала 
Торжественно задумчиво и стройно 
Как эпос мой нисшедший от богов. 
Я умирал, но смерти не боялся 
Я знал, что я бессмертен 
Я воскрес 
В иное время и в ином обличье 
Никто меня уже не узнавал 
Но я все помнил - 
В этом есть блаженство! - 
Не узнанным пройти среди людей, 
Которым ты, возможно, ближе близких 
Которые тебя не узнают и унижают всячески по ходу 
Родного им, а мне - чужого сна. 
Унизиться и не узнать обиды - вот Божий Дар! 
И я его храню как бы зеницу ока своего 
И более - как жизнь саму. 
По истине скажу открытой ныне: 
Тот, кто любовью горе победил - бессмертен яко Бог. 
Внемлите! О, внемлите! 
Тот, кто любовью сам себя обвил - бессмертен яко Бог. 
Я был слепой Гомер но я прозрел духовно, 
Поэтом став - никем уже не стал. 
На свете есть Любовь и лишь Она священна! 
Все остальное - сон, и я ушел в Любовь. 
Поэт Рапсод Певец Хафиз Друид 
Оставив формы, ты в любовь уходишь 
Грядущие поэты над тобой поют песнь погребальную 
И гроздья винограда в твою могилу сыплются обильно. 
Твоя могила есть давильня винограда 
Священное вино - Сама Любовь 
Любовью став ты хлынешь из могилы 
Потоком света - в Свет 
Поэт! 
Блажен... 
..^..







*  *  *
«Галилеа языков, людие ходящии во тьме, видеша свет» … 
(от Матфея, глава IV, стих 16) 
* 

Я вспомнить не умею 
Зелёные холмы 
Ордынской Галилеи, 
Тартарской Хохломы. 

Глаза Твои, Наставник, 
Над маревом веков - 
Как синий короставник 
В бескрайности лугов. 

Нерукотворный облик, 
Доставшийся молве, 
Растаял словно облак 
В небесной синеве. 

И пустота такая 
Вдруг глянула уму, 
Что звёздам потакая, 
Я ринулся во тьму. 

Без памяти и смысла, 
Как некая искра, 
Перебираю листья 
Библейского костра. 

Божественная хохма 
Смеётся надо мной, 
Галактики как лохмы 
У Бога за спиной. 

И словно воплощенье 
Таинственного сна, 
Как милость и прощенье 
На бедность мне дана: 

Кленовая аллея, 
Осенняя тропа, 
Родная Галилея - 
Московская толпа… 
..^..









*  *  *

Когда это тело сырое уйдёт
В подземные воды и всё им вернёт,
А дух, соответственно, ринется ввысь
Теряя в полёте последнюю мысль, -
Останется книга один на один
С клубящемся роем читательских спин,
С лесами, ветвями внимательных рук,
И бабочки пальцев слетятся на луг
Цветистыми смыслами полных страниц,
В которых плывут отражения лиц.
И звездное небо сияющих глаз
Премудростью дышит как Божий алмаз.
*
В туманное утро в туманную даль
Из дома однажды уходит печаль,
И сердце не может уже говорить,
И жажду безмолвия не утолить…
..^..




всё в исп.  В. Луцкера