на главную - Ко звуку звук

для тех, кто слушает стихи

Семён
Гудзенко:




Перед атакой "Когда на смерть идут..."         

  mp3  

1740 K

Гудзенко Друнина         

  mp3  

2439 K










Перед атакой

Когда на смерть идут — поют,
а перед этим
        можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою —
час ожидания атаки.
Снег минами изрыт вокруг
и почернел от пыли минной.
Разрыв —
       и умирает друг.
И значит — смерть проходит мимо.
Сейчас настанет мой черед,
За мной одним
         идет охота.
Будь проклят
          сорок первый год —
ты, вмерзшая в снега пехота.
Мне кажется, что я магнит,
что я притягиваю мины.
Разрыв —
        и лейтенант хрипит.
И смерть опять проходит мимо.
Но мы уже
       не в силах ждать.
И нас ведет через траншеи
окоченевшая вражда,
штыком дырявящая шеи.
Бой был коротким.
                А потом
глушили водку ледяную,
и выковыривал ножом
из-под ногтей
         я кровь чужую.
..^..   
























всё в исп.  В. Луцкера

такое время говоришь ну да восходит вифлеемская звезда волхвы уснули с агнцами ну то есть большое перемирие и совесть и вкусная вечерняя еда и можно сесть и выпить успокоясь и празднично сияют купола над тонущими в сумраке домами а кто сказал чума чума не с нами не здесь и не у нашего стола и дым стоит но это дым не наш там печи топятся там греют ужин не выходи из комнаты наружу не наши выкликают имена и черная студеная вода и пир все время и чума всегда и даже в эту самую минуту смотри я нарисую этот круг в котором жизнь не плещет прочь из рук но ластится и в принципе как чудо мы в домике мы обманули мглу а смерть пройдет в ботинках по столу и нет не извинится за посуду и время жить и время умирать и проверять ребеночью тетрадь окно закрыть и стол накрыть под вечер давай не плачь дурная голова и ветер забивает в рот слова и стыд слова выплевывает встречно какие-то мы в этом декабре не те нам не к лицу былая нежность нам душно тесно широка кровать мы взрослые мы выше всех дерев но если поскрести примерно те же и все не научились зимовать у каждого есть песня наизусть о том кого из сада не забрали кому не дали премии большой и медленно качающийся зуб болит неутолимою печалью да что же что такое хорошо но дядя степа помоги достать но дедушка мороз засыпь дарами пока нас отражают зеркала и солнце освещает просто так и редкий снег летит в оконной раме как крошки с голубиного стола ю. о мы забываем все эти маневры как только уходим из этого тела как будто бы тело влюбленное остро другое эфирное летнее тело незрелое нервное полуживое не тело маяк подающий сигналы замедлись на шаг на пустынной дороге отстань от друзей где-то там в темноте я ко мне подойди отойди невозможно возьми мою руку не трогай взорвется покуда никто не разрушил секунду не выкрикнул слова не выдал секрета и окна ночные горят до рассвета на взрослой на ждущей прокуренной кухне и никто ведь не просит уехать ради наших же, в общем, детей. это чистая прихоть и нехоть из набивших оскомину тем, мы же, в целом, довольно иммунны к очень многим дурацким вещам, разве только что в нашей коммуне нас же будут судить как мещан: за стремление к сытому глазу, за привычку к чужим образцам, за влияние вредной заразы и неверный оттенок лица... никогда еще выбор отчизны не казался таким наносным. всё же можно - и жить, и учиться, и о будущем яркие сны, как у девочки Любы известной, что парит над огромной страной, над любовно линованной бездной, и сияет ей купол небесный, и на небе звезды ни одной. сначала было больно, а потом уже не знаю. может быть, привыкла. бывает скучно. СКУЧНО, говорю, и тот, кому по чину, поддает. а там уж чем получится - крылом ли, втрое сложенной газетой, где каждой новой новости кошмар кошмарнее вчерашних новостей. мы говорим на языке потерь, ощупываем пуповину смысла, обрезанную. хвастаем культёй. вот нитка грубоватая торчит и есть мешает, и кровит ночами. и бесконечно лезем языком, где лунка, и рельеф неузнаваем, и мы, невозвратимые уже. коньяк хороший, пахнет карамелькой - ну это прямо, девочки, для нас, для тех, кому закончилась неделька, отмытая от дачного говна. а если что-то въелось в половицы, и не отходит, и не отскрести - так это след. какой уж вышел след. и ты прости, пожалуйста, прости, нас ведь самих на этом свете нет, мы хорошо умеем только сниться и, может быть, немножко выпивать, свободные от всяческой заботы, уже нетвердо зная, кто мы, кто ты, - смотреть, как поднимается трава, решать сканворд вечерних облаков и сладкое катать под языком. и ходишь как бы в сестринском халате а выглядит как белое пальто но подменить не просится никто всем своего невидимого хватит но если ты взрослеешь для того чтоб смотреть не в пуп а в этот белый свет то свет похож на белую палату там тумбочка и мыло трёх сортов под банкой с розовым дезинфектантом и шкаф с подгузниками L-XL и пестрая промятая постель и кнопка вызова дежурного и дверь ну не готов понятно и не надо само придет однажды скорой почтой и доплатить попросит за конверт