на главную - Ко звуку звук

для тех, кто слушает стихи

Осип
Мандельштам:




"Мы с тобой на кухне посидим..."       

  mp3  

137 K

Notre Dame ("Где римский судия...")       

  mp3  

351 K

"Отравлен хлеб..."       

  mp3  

241 K

"Я на равне с другими..."       

  mp3  

398 K

Марии Петровых ("Мастерица виноватых взоров...")       

  mp3  

388 K

  

Посвящения Анне Ахматовой:

Ахматова ("Вполоборота, о печаль...")      

  mp3  

129 K

Кассандре ("Я не искал в цветущие мгновенья...")      

  mp3  

399 K

"Что поют часы-кузнечик..."      

  mp3  

217 K

"Твое чудесное произношенье..."      

  mp3  

279 K

"Как черный ангел на снегу..."      

  mp3  

274 K

  

* * * * * * * * * * * * *

  

  

"Бессоница, Гомер, тугие паруса..."      

  mp3  

330 K

"Есть ценностей незыблемая скала..."      

  mp3  

171 K

Отрывки уничтоженных стихов      

  mp3  

523 K

Петербургские строфы    Н.Гумилеву   

  mp3  

399 K

"Мне Тифлис горбатый снится..."       

  mp3  

338 K

"Из омута злого и вязкого..."       

  mp3  

162 K

"На бледно-голубой эмали..."       

  mp3  

176 K

"Есть целомудренные чары..."       

  mp3  

247 K

"Я знаю, что обман в видении немыслим..."       

  mp3  

301 K

  

Восьмистишия:

"Люблю появление ткани..."       

  mp3  

138 K

"И Шуберт на воде..."       

  mp3  

227 K

  

* * * * * * * * * * * * *

  

  

"Куда мне деться в этом январе..."       

  mp3  

636 K

"К пустой земле невольно припадая..."       

  mp3  

1982 K

  

Посвящения Марине Цветаевой:

"В разноголосице девического хора..."       

  mp3  

1343 K

"На розвальнях, уложенных соломой..."       

  mp3  

1515 K

"Не веря воскресенья чуду..."       

  mp3  

2103 K

  

* * * * * * * * * * * * *

  

  

"Паденье - неизменный спутник страха..."       

  mp3  

1347 K

НАШЕДШИЙ ПОДКОВУ ("Глядим на лес и говорим...")       

  mp3  

7320 K










* * * 
Мы с тобой на кухне посидим,
Сладко пахнет белый керосин

Острый нож да хлеба каравай...
Хочешь, примус туго накачай,

А не то веревок собери
Завязать корзину до зари,

Что бы нам уехать на вокзал,
Где бы нас никто не отыскал...
..^..   





        


NOTRE DAME 
 
Где римский судия судил чужой народ,
Стоит базилика,- и, радостный и первый,
Как некогда Адам, распластывая нервы,
Играет мышцами крестовый легкий свод.

Но выдает себя снаружи тайный план:
Здесь позаботилась подпружных арок сила,
Чтоб масса грузная стены не сокрушила,
И свода дерзкого бездействует таран.

Стихийный лабиринт, непостижимый лес,
Души готической рассудочная пропасть,
Египетская мощь и христианства робость,
С тростинкой рядом - дуб, и всюду царь - отвес.

Но чем внимательней, твердыня Notre Dame,
Я изучал твои чудовищные ребра,
Тем чаще думал я: из тяжести недоброй
И я когда-нибудь прекрасное создам.
..^..  



* * * 
Отравлен хлеб, и воздух выпит:
Как трудно раны врачевать!
Иосиф, проданный в Египет,
Не мог сильнее тосковать.
Под звездным небом бедуины,
Закрыв глаза и на коне,
Слагают вольные былины
О смутно пережитом дне.
Немного нужно для наитий:
Кто потерял в песке колчан,
Кто выменял коня,- событий
Рассеивается туман.
И, если подлинно поется
И полной грудью, наконец,
Все исчезает - остается
Пространство, звезды и певец
..^..





* * * 

     Я наравне с другими
     Хочу тебе служить,
     От ревности сухими
     Губами ворожить.
     Не утоляет слово
     Мне пересохших уст,
     И без тебя мне снова
     Дремучий воздух пуст.

     Я больше не ревную,
     Но я тебя хочу,
     И сам себя несу я,
     Как жертву, палачу.
     Тебя не назову я
     Ни радость, ни любовь.
     На дикую, чужую
     Мне подменили кровь.

     Еще одно мгновенье,
     И я скажу тебе:
     Не радость, а мученье
     Я нахожу в тебе.
     И, словно преступленье,
     Меня к тебе влечет
     Искусанный в смятеньи
     Вишневый нежный рот.

     Вернись ко мне скорее,
     Мне страшно без тебя,
     Я никогда сильнее
     Не чувствовал тебя,
     И все, чего хочу я,
     Я вижу наяву.
     Я больше не ревную,
     Но я тебя зову.
..^..


       Марии Петровых 

Мастерица виноватых взоров,
Маленьких держательница плеч!
Усмирен мужской опасный норов,
Не звучит утопленница-речь.

Ходят рыбы, рдея плавниками,
Раздувая жабры: на, возьми!
Их, бесшумно охающих ртами,
Полухлебом плоти накорми.

Мы не рыбы красно-золотые,
Наш обычай сестринский таков:
В теплом теле ребрышки худые
И напрасный влажный блеск зрачков.

Маком бровки мечен путь опасный...
Что же мне, как янычару, люб
Этот крошечный, летуче-красный,
Этот жалкий полумесяц губ?..

Не серчай, турчанка дорогая:
Я с тобой в глухой мешок зашьюсь,
Твои речи темные глотая,
За тебя кривой воды напьюсь.

Ты, Мария,- гибнущим подмога,
Надо смерть предупредить - уснуть.
Я стою у твоего порога.
Уходи, уйди, еще побудь.
..^..






*  *  *  *  *  *  *  *  *  *  *  *  *

Посвящения Анне Ахматовой:

  Ахматова 

Вполоборота, о печаль, 
На равнодушных поглядела. 
Спадая с плеч, окаменела 
Ложноклассическая шаль.

Зловещий голос - горький хмель - 
Души расковывает недра:
Так - негодующая Федра - 
Стояла некогда Рашель.
..^..





 Кассандре 

Я не искал в цветущие мгновенья
Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз,
Но в декабре - торжественное бденье -
Воспоминанье мучит нас!

И в декабре семнадцатого года
Все потеряли мы, любя:
Один ограблен волею народа, 
Другой ограбил сам себя…

Но, если эта жизнь - необходимость бреда
И корабельный лес - высокие дома - 
Я разлюбил тебя, безрукая победа, -
И зачумленная зима!

На площади с броневиками
Я вижу человека: он
Волков горящими пугает головнями:
Свобода, равенство, закон!

Больная, тихая Кассандра,
Я больше не могу - зачем
Сияло солнце Александра
Сто лет тому назад, сияло всем?

Когда-нибудь в столице шалой,
На скифском празднике, на берегу Невы, 
При звуках омерзительного бала
Сорвут платок с прекрасной головы.
..^..





 * * * 
Что поют часы-кузнечик, 
Лихорадка шелестит
И шуршит сухая печка, 
- Это красный шелк горит.

Что зубами мыши точат 
Жизни тоненькое дно, 
- Это ласточка и дочка
Отвязала мой челнок.

Что на крыше дождь бормочет,
- Это черный шелк горит,
Но черемуха услышит
И на дне морском простит.

Потому, что смерть невинна 
И ничем нельзя помочь, 
Что в горячке соловьиной 
Сердце теплое еще.
..^..






 * * * 

Твое чудесное произношенье -
Горячий посвист хищных птиц. 
Скажу ль: живое впечатленье 
Каких-то шелковых зарниц.

"Что" - голова отяжелела. 
"Цо" - это я тебя зову!
И далеко прошелестело:
Я тоже на земле живу.

Пусть говорят: любовь крылата, -
Смерть окрыленнее стократ.
Еще душа борьбой объята,
А наши губы к ней летят.

И столько воздуха и шелка
И ветра в шепоте твоем,
И, как слепые, ночью долгой
Мы смесь бессолнечную пьем.
..^..



 * * * 

Как черный ангел на снегу, 
Ты показалась мне сегодня, 
И утаить я не могу,
Есть на тебе печать Господня. 
Такая странная печать -
Как бы дарованная свыше - 
Что, кажется, в церковной нише
Тебе назначено стоять.
Пускай нездешняя любовь
С любовью здешней будут слиты,
Пускай бушующая кровь
Не перейдет в твои ланиты
И пышный мрамор оттенит
Всю призрачность твоих лохмотий,
Всю наготу нежнейшей плоти,
Но не краснеющих ланит.
..^..



*  *  *  *  *  *  *  *  *  *  *  *  *


 * * * 

     Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
     Я список кораблей прочел до середины:
     Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
     Что над Элладою когда-то поднялся.

     Как журавлиный клин в чужие рубежи --
     На головах царей божественная пена --
     Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
     Что Троя вам одна, ахейские мужи?

     И море, и Гомер -- все движется любовью.
     Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
     И море черное, витийствуя, шумит
     И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
..^..








 * * * 

Есть ценностей незыблемая скала
Над скучными ошибками веков.
Неправильно наложена опала
На автора возвышенных стихов.

И вслед затем, как жалкий Сумароков
Пролепетал заученную роль,
Как царский посох в скинии пророков,
У нас цвела торжественная боль.

Что делать вам в театре полуслова
И полумаск, герои и цари?
И для меня явленье Озерова -
Последний луч трагической  зари.
..^..







ОТРЫВКИ УНИЧТОЖЕННЫХ СТИХОВ
1
В год тридцать первый от рожденья века
Я возвратился, нет - читай: насильно
Был возвращен в буддийскую Москву.
А перед тем я все-таки увидел
Библейской скатертью богатый Арарат
И двести дней провел в стране субботней,
Которую Арменией зовут.

Захочешь пить - там есть вода такая
Из курдского источника Арзни,
Хорошая, колючая, сухая,
И самая правдивая вода.

2
Уж я люблю московские законы,
Уж не скучаю по воде Арзни.
В Москве черемухи да телефоны
И казнями там имениты дни.

3
Захочешь жить, тогда глядишь с улыбкой
На молоко с буддийской синевой,
Проводишь взглядом барабан турецкий,
Когда обратно он на красных дрогах
Несется вскачь с гражданских похорон,
Иль встретишь воз с поклажей из подушек
И скажешь: "Гуси-лебеди, домой!"

Не разбирайся, щелкай, милый кодак,
Покуда глаз -  хрусталик кравчей птицы,
А не стекляшка!
                      Больше светотени -
Еще, еще! Сетчатка голодна!

4
Я больше не ребенок!
                                       Ты, могила,
Не смей учить горбатого - молчи!
Я говорю за всех с такою силой,
Чтоб нёбо стало небом, чтобы губы
Потрескались, как розовая глина.
..^..







ПЕТЕРБУРГСКИЕ СТРОФЫ
                                   Н.Гумилеву
Над желтизной правительственных зданий
Кружилась долго мутная метель.
И правовед опять садится в сани,
Широким жестом запахнув шинель.

Зимуют пароходы.  На припеке
Зажглось каюты толстое стекло,
Чудовищна, как броненосец в доке, -
Россия отдыхает тяжело.

А над Невой  -  посольства полумира,
Адмиралтейство, солнце, тишина!
И государства жесткая порфира,
Как власяница грубая, бедна.

Тяжка обуза северного сноба  -
Онегина старинная тоска;
На площади Сената - вал сугроба,
Дымок костра и холодок штыка…

Черпали воду ялики, и чайки
Морские посещали склад пеньки,
Где продавая сбитень или сайки,
Лишь оперные бродят мужики.

Летит в туман моторов вереница;
Самолюбивый скромный пешеход - 
Чудак Евгений  - бедности стыдится,
Бензин вдыхает и судьбу клянет!
..^..








 * * * 

Мне Тифлис горбатый снится,
Сазандарей стон звенит, 
На мосту народ толпится -
Вся ковровая столица,
А внизу Кура шумит!

Над Курою есть духаны,
Где вино и милый плов,
И духанщик там румяный
Подает гостям стаканы
И служить тебе готов.

Кахетинское густое
Хорошо в подвале пить:
Там в прохладе, там в покое
Пейте вдоволь, пейте двое, -
Одному не надо пить.

В самом маленьком духане
Ты обманщика найдешь.
Если спросишь "Телиани",
Поплывет Тифлис в тумане,
Ты в бутылке поплывешь.

Человек бывает старым,
А барашек молодым,
И под меяцем поджарым
С розоватым винным паром
Полетит шашлычный дым…
..^..







 * * * 

Из омута злого и вязкого
Я вырос тростинкой шурша, -
И страстно, и томно, и ласково
Запретною жизнью дыша.

И никну, никем не замеченный,
В холодный и топкий приют,
Приветственным шелестом встреченный
Коротких осенних минут.

Я счастлив жестокой обидою,
И в жизни, похожей на сон,
Я каждому тайно завидую
И в каждого тайно влюблен.
..^..






 * * * 


На бледно-голубой эмали,
Какая мыслима в апреле,
Березы ветви поднимали
И незаметно вечерели.

Узор отточенный и мелкий,
Застыла тоненькая сетка,
Как на фарфоровой тарелке
Рисунок, вычерченный метко, -

Когда его художник милый
Выводит на стеклянной тверди,
В сознании минутной силы,
В забвении печальной смерти.
..^..











 * * * 

Есть целомудренные чары -
Высокий лад, глубокий мир.
Далеко от эфирных лир
Мной установленные лары

У тщательно обмытых ниш
В часы внимательных закатов
Я слушаю моих пенатов
Всегда восторженную тишь.

Какой игрушечный удел,
Какие робкие законы
Приказывает торс точеный
И холод этих хрупких тел!

Иных богов не надо славить:
Они как равные с тобой,
И, осторожною рукой,
Позволено их переставить.
..^..













 * * * 

Я  знаю, что обман в видении немыслим
И ткань моей мечты прозрачна и прочна;
Что с дивной легкостью мы, созидая, числим
И достигает звезд полет веретена,

Когда, овеяно потусторонним ветром,
Оно оторвалось от медленной земли,
И раскрывается неуловимым метром
Рай  -  распростертому в унынье и в пыли.

Так ринемся скорей из области томленья -
По мановению эфирного гонца -
В край, где слагаются заоблачные звенья
И башни высятся заочного дворца!

Несозданных миров отмститель будь, художник, -
Несуществующим существованье дай;
Туманным облаком окутай свой треножник
И падающих звезд пойми летучий рай!
..^..









*  *  *  *  *  *  *  *  *  *  *  *  *

Восьмистишия:
 * * * 

  Люблю появление ткани,
  Когда после двух или трех,
  А то четырех задыханий
  Прийдет выпрямительный вздох —
  И так хорошо мне и тяжко,
  Когда приближается миг —
  И вдруг дуговая растяжка
  Звучит в бормотаньях моих.

  Ноябрь 1933, Москва 
..^..






 * * * 

И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме, 
И Гете, свищущий на вьющейся тропе, 
И Гамлет, мысливший пугливыми шагами, 
Считали пульс толпы и верили толпе. 
Быть может, прежде губ уже родился шопот 
И в бездревесности кружилися листы, 
И те, кому мы посвящаем опыт, 
До опыта приобрели черты. 

Ноябрь 1933 -- январь 1934 
..^..


*  *  *  *  *  *  *  *  *  *  *  *  *





 * * * 

Куда мне деться в этом январе?
Открытый город сумасбродно цепок…
От замкнутых я, что ли, пьян дверей?  --
И хочется мычать от всех замков и скрепок…

И переулков лающих чулки,  --
И улиц перекошенных чуланы  --
И прячутся поспешно в уголки,
И выбегают из углов угланы…

И в яму, в бородавчутую темь
Скольжу к обледеневшей водокачке
И, спотыкаясь, мертвый воздух ем,
И разлетаются грачи в горячке,  --

А я за ними ахаю, крича
В какой-то мерзлый деревянный короб:
Читателя!  советчика!  врача!
На лестнице колючей разговора б!
..^..









 * * * 

1.
К пустой земле невольно припадая,
Неравномерной сладкою походкой
Она идет  --  чуть-чуть опережая
Подругу быструю и юношу-погодка.
Ее влечет стесненная свобода
Одушевляющего недостатка,
И, может статься, ясная догадка 
В ее походке хочет задержаться  --
О том, что эта вешняя погода
Для нас  --  праматерь гробового свода,
И это будет вечно начинаться.

2.
Есть женщины, сырой земле родные,
И каждый шаг их  --  гулкое рыданье,
Сопровождать воскресших и впервые 
Приветствовать умерших  --  их призванье.
И ласки требовать у них преступно,
И расставаться с ними непосильно.
Сегодня  --  ангел, завтра  --  червь могильный,
А послезавтра  --  только очертанье…
Что было  --  поступь  --  станет недоступно…
Цветы бессмертны. Небо целокупно.
И все, что будет,  --  только обещанье.
                                                               
 4 мая 1937
..^..



















 * * * 

     В разноголосице девического хора
     Все церкви нежные поют на голос свой,
     И в дугах каменных Успенского собора
     Мне брови чудятся, высокие, дугой.

     И с укрепленного архангелами вала
     Я город озирал на чудной высоте.
     В стенах Акрополя печаль меня снедала
     По русском имени и русской красоте.

     Не диво ль дивное, что вертоград нам снится,
     Где голуби в горячей синеве,
     Что православные крюки поет черница:
     Успенье нежное -- Флоренция в Москве.

     И пятиглавые московские соборы
     С их итальянскою и русскою душой
     Напоминают мне явление Авроры,
     Но с русским именем и в шубке меховой.

             Февраль 1916
..^..


















 * * * 

     На розвальнях, уложенных соломой,
     Едва прикрытые рогожей роковой,
     От Воробьевых гор до церковки знакомой
     Мы ехали огромною Москвой.

     А в Угличе играют дети в бабки
     И пахнет хлеб, оставленный в печи.
     По улицам меня везут без шапки,
     И теплятся в часовне три свечи.

     Не три свечи горели, а три встречи --
     Одну из них сам Бог благословил,
     Четвертой не бывать, а Рим далече,
     И никогда он Рима не любил.

     Ныряли сани в черные ухабы,
     И возвращался с гульбища народ.
     Худые мужики и злые бабы
     Переминались у ворот.

     Сырая даль от птичьих стай чернела,
     И связанные руки затекли;
     Царевича везут, немеет страшно тело --
     И рыжую солому подожгли.


      Март 1916
..^..













 * * * 

     Не веря воскресенья чуду,
     На кладбище гуляли мы.
     -- Ты знаешь, мне земля повсюду
     Напоминает те холмы.
     Я через овиды степные
     Стремился в каменистый Крым,
     Где обрывается Россия
     Над морем черным и глухим.

     От монастырских косогоров
     Широкий убегает луг.
     Мне от владимирских просторов
     Так не хотелося на юг,
     Но в этой темной, деревянной
     И юродивой слободе
     С такой монашкою туманной
     Остаться -- значит, быть беде.

     Целую локоть загорелый
     И лба кусочек восковой.
     Я знаю -- он остался белый
     Под смуглой прядью золотой.
     Целую кисть, где от браслета
     Еще белеет полоса.
     Тавриды пламенное лето
     Творит такие чудеса.

     Как скоро ты смуглянкой стала
     И к Спасу бедному пришла,
     Не отрываясь целовала,
     А гордою в Москве была.
     Нам остается только имя:
     Чудесный звук, на долгий срок.
     Прими ж ладонями моими
     Пересыпаемый песок.

             Июнь 1916
..^..







 * * * 

 Паденье - неизменный спутник страха,
 И самый страх есть чувство пустоты.
 Кто камни нам бросает с высоты,
 И камень отрицает иго праха?

 И деревянной поступью монаха
 Мощеный двор когда-то мерил ты:
 Булыжники и грубые мечты --
 В них жажда смерти и тоска размаха!

 Так проклят будь готический приют,
 Где потолком входящий обморочен
 И в очаге веселых дров не жгут.

 Немногие для вечности живут,
 Но если ты мгновенным озабочен -
 Твой жребий страшен и твой дом непрочен!
                            1912
..^..













 НАШЕДШИЙ ПОДКОВУ 
    (Пиндарический отрывок)
Глядим на лес и говорим: - Вот лес корабельный, мачтовый, Розовые сосны, До самой верхушки свободные от мохнатой ноши, Им бы поскрипывать в бурю, Одинокими пиниями, В разъяренном безлесном воздухе; Под соленою пятою ветра устоит отвес, пригнанный к пляшущей палубе, И мореплаватель, В необузданной жажде пространства, Влача через влажные рытвины хрупкий прибор геометра, Сличит с притяженьем земного лона Шероховатую поверхность морей. А вдыхая запах Смолистых слез, проступивших сквозь обшивку корабля, Любуясь на доски Заклепанные, слаженные в переборки Не вифлеемским мирным плотником, а другим - Отцом путешествий, другом морехода,- Говорим: - И они стояли на земле, Неудобной, как хребет осла, Забывая верхушками о корнях На знаменитом горном кряже, И шумели под пресным ливнем, Безуспешно предлагая небу выменять на щепотку соли Свой благородный груз. С чего начать? Всё трещит и качается. Воздух дрожит от сравнений. Ни одно слово не лучше другого, Земля гудит метафорой, И легкие двуколки, В броской упряжи густых от натуги птичьих стай, Разрываются на части, Соперничая с храпящими любимцами ристалищ. Трижды блажен, кто введет в песнь имя; Украшенная названьем песнь Дольше живет среди других - Она отмечена среди подруг повязкой на лбу, Исцеляющий от беспамятства, слишком сильного одуряющего запаха - Будь то близость мужчины, Или запах шерсти сильного зверя, Или просто дух чебра, растертого между ладоней. Воздух бывает темным, как вода, и всё живое в нем плавает, как рыба, Плавниками расталкивая сферу, Плотную, упругую, чуть нагретую,- Хрусталь, в котором движутся колеса и шарахаются лошади, Влажный чернозем Нееры, каждую ночь распаханный заново Вилами, трезубцами, мотыгами, плугами. Воздух замешен так же густо, как земля,- Из него нельзя выйти, в него трудно войти. Шорох пробегает по деревьям зеленой лаптой: Дети играют в бабки позвонками умерших животных. Хрупкое исчисление нашей эры подходит к концу. Спасибо за то, что было: Я сам ошибся, я сбился, запутался в счете. Эра звенела, как шар золотой, Полая, литая, никем не поддерживаемая, На всякое прикосновение отвечала "да" и "нет". Так ребенок отвечает: "Я дам тебе яблоко" или "Я не дам тебе яблока". И лицо его точный слепок с голоса, который произносит эти слова. Звук еще звенит, хотя причина звука исчезла. Конь лежит в пыли и храпит в мыле, Но крутой поворот его шеи Еще сохраняет воспоминание о беге с разбросанными ногами,- Когда их было не четыре, А по числу камней дороги, Обновляемых в четыре смены, По числу отталкивании от земли пышущего жаром иноходца. Так Нашедший подкову Сдувает с нее пыль И растирает ее шерстью, пока она не заблестит, Тогда Он вешает ее на пороге, Чтобы она отдохнула, И больше уж ей не придется высекать искры из кремня. Человеческие губы, которым больше нечего сказать, Сохраняют форму последнего сказанного слова, И в руке остается ощущенье тяжести, Хотя кувшин наполовину расплескался, пока его несли домой. То, что я сейчас говорю, говорю не я, А вырыто из земли, подобно зернам окаменелой пшеницы. Одни на монетах изображают льва, Другие - голову. Разнообразные медные, золотые и бронзовые лепешки С одинаковой почестью лежат в земле; Век, пробуя их перегрызть, оттиснул на них свои зубы. Время срезает меня, как монету, И мне уж не хватает меня самого. 1923 ..^..

всё в исп.  В. Луцкера