на главную - Ко звуку звук

для тех, кто слушает стихи


Ольга
Ермолаева:




"Боже Орфеев, Господь Эвридик..."         

  mp3  

628 K

BESA MЕ MUCHO ("Некому мне говорить…")         

  mp3  

493 K

"Барственный Шехтель всё ирисы лепит на фриз…"         

  mp3  

889 K

"В кирзовых сапогах скользить…"         

  mp3  

515 K

С.Г. ("Помните, на Пушкинской песню в метро…")         

  mp3  

494 K

стихи для лошади ("милая... пусть и конюшней несло…")         

  mp3  

480 K

"ты существуешь…"         

  mp3  

436 K

"нет беднее беды чем печаль…"         

  mp3  

615 K

"над Вологдою северные ветры…"         

  mp3  

483 K

"любезнейшие спутники мои…"         

  mp3  

526 K

"не задевай боярышник меня…"         

  mp3  

524 K










*  *  *

Боже Орфеев, Господь Эвридик
сбил нас чудесной скобой:
бунинской прозы родной материк
век — между мной и тобой.

…Женское, в майском загаре, лицо,
в тон ему пинии ствол,
держит воды дождевой озерцо
в садике мраморный стол;

и, слава Богу, пока без заплат,
правда, потёрт на локтях
старый его полосатый халат, —
все-то завязки в махрах…

Ястреб! Люблю папирос его дым,
злое его торжество.
Влажным песком и мистралем ночным
вечно целую его.

Слёзно молить его, вдруг бы и внял
атому, искре в крови:
пусть перепишет трагичный финал
к Митиной бедной любви.

О, распушилась как! — после мытья, —
взблескивает седина…
Для экзекуций мальцом, для битья,
чтоб посылать после на…,

пусть заберёт меня царственный он,
ах, лишь подаст беглый знак…
Как же Великий Иван раздражён
сбродом советских писак:

сборище их, привилегии их,
трусость их, дрожь курдюков,
и персонажи вульгарные их
с кличками Птибурдуков!..

…Этой весной, словно жизни в обрез,
строить и строить взялась.
Старый прелестный Можайский уезд
вот уж изъездила всласть.

Брус, арматура, обрезки трубы —
стройматерьяльные сны…
Бабы страшны, мужики иль грубы
иль романтично пьяны.

В складе-шалмане чеченском, — вот там
челядь пред нами стлалась…
Вах, у меня к арматурным прутам
маниакальная страсть!..

…Всюду подсказки, пометы, значки
прозы его колдовской.
Так на шоссе обжигало зрачки
светлою сталью морской.

…Мой невозможный, ты всюду со мной.
Так зафиксировал взор
в сумерках, в зелени нежной лесной
яркий весёлый костёр. 
..^..   





BESA MЕ MUCHO

Некому мне говорить: «О, целуй меня крепче…»
тех – нет на свете, а этот не волен, увы.
Как же люблю это «Бэса мэ, бэса мэ муччо»,
и, как для танго, взвихрила веночек вокруг головы.

Где мои юбки, счастливые кольца и серьги,
молниеносные, гордые где каблуки,
где лёгкий вакуум, что вызывали в предсердьи
эти – с мобильника музычка типа матчиша, - звонки?

Тот, безымянный мой, пусть будет счастлив с любою
(лучше с немой!) из желательно развитых стран.
Что ты задумала? Нет, ещё не за тобою
выслал барочный свой пар грузовой океан.

Не каменей, говорю себе, и не впадай в летаргию,
в пальцах сожми сигареты иль карандаши,
и не смотри, не смотри, как танцуют другие
страсть, охлажденье, измену и гибель души.

Нет, не вздохнувшая, нет, не поведшая бровью,
нет, не шатаясь от горя, не плача навзрыд –
кто эта женщина? так расстаётся с любовью,
словно прощается с жизнью, и вдаль, не мигая, глядит. 
..^..












*  *  *

Барственный Шехтель всё ирисы лепит на фриз, —
впрочем, не лучше и у мирискусников вербы…
… Я не люблю е г о дёрганых пьес, изнервлённых актрис,
и отношусь негативно к предсмертным «Их штербе!».

Я не люблю этих всех мезонинов, фальшивых озёр,
чаек, сестёр, вахлака-добряка дядю Ваню;
я не люблю Станиславского — ферт и позёр,
тоже, садюга, мучитель, пошёл бы он в баню!..

Каждому времени — (водка-селёдка!) — симвoлы свои.
Этому: косоворотка, бархотка, чахотка…
Мне неприятны и Книппер усатая и
Ликиных два намечающихся подбородка…

Как гимназистка, портреты его берегу.
Вонь сулемы и фальшивую синь купороса —
всё не люблю! — но я жить без н е г о не могу,
без таганрогского провинциала без пышноволоса…

Дичь, моветон-фельетон: «Чехонте…» Это бедность, гроши за труды.
Руки — чудесны, у м е л, видно, делать уколы…
как я люблю, что он садит повсюду сады,
лечит в холеру, и строит крестьянские школы.

На фиг нужны мне его Угадай-Откатай,
но как же мил, на ступенях, держащий собачку…
Детское это, Гиляю: «Устал. Покатай…»
(правда, устал), и уселся в садовую тачку.

… Всё ещё пред объективом снимает пенсне: 
как по-мужски привлекателен, знает, наверно.
С траурной бабочкой лёгких в слепящей московской весне
всё тяжелей совладать ему, вот что особенно скверно!

…Это он в Ялте, со смуглым татарским лицом;
так обострившимся, и от болезни тревожным.
Пёстро-сиренева галька, сверкает самшит пред крыльцом,
море серебряно, счастье мерещится странно-возможным.

Слава тебе, бифокальное зренье, модерн, арт нуво!
это дорожка оранжева, та синей смальты, а это —
это вибрация, световоздушной среды торжество,
медитативная и суггестивная функции света!

…Как я люблю его строгость, и вечную стройность, и рост…
Тьма пеленает слоями садовое светлое кресло;
жизнь поднимается от Ореанды — (усилился к ночи норд-ост!) —
грузной музыкой — се марш духового оркестра…

…Отгостевавши в ночном кабаке «Думский клуб» —
это не то, что последний кабак у заставы! —
вижу, что в галстух на снимке прибавлен внезапный уступ:
не было утром! — и узел смещён чуть налево, нет, вправо…

Господи, галстух наивный, в горох!.. Что же, день изо дня
знаю, пока я живу, эта связь непреложна.
«Что вы наделали? Вы погубили меня!» —
этому дорогому и в мыслях сказать невозможно. 
..^..








*  *  *

В кирзовых сапогах скользить по горной глине,
иль ставить формы с тестом к дотлевшим уголькам…
Муссонные дожди на Сихотэ-Алине
речной плавучий сор прибили к тальникам.

О, ропот шалых вод как будто с мыльной пеной,
к нам, в камералки рай – доходит по ночам.
Я ошеломлена безмерною, священной
тайгой; Борис наряды закрывал бичам -

при мне смиренны все, никто не богохульник.
Главвор глядит светло, как честный человек…
Всё галечник на отмелях, на осыпях багульник,
(теперь переместились там даже русла рек!).

Там капюшон моей энцефалитки дымен,
и стланник волосам дал свой смолистый дым,
и в пасмурные дни пленительно-унывен
вид на водораздел и цепи гор за ним

черничные… 
Лишь луч – тычинок блеск и трепет
в рододендрона нежно-кремовых цветках…
…Стрекозьих перекатов однообразный лепет.
Морковная дресва в столетних рухляках…

Простор и воля! Что ещё мне было надо?
Всю жизнь прожить вот здесь, и более нигде.
И тихоокеанских облаков армада,
и хариус прозрачен – радужный! - в воде.

Спит в смертном сне Борис. И что ему там снится?
А, в сущности, не так дорога далека
от плачущей, с потекшей тушью на ресницах ,-
до девочки, смеясь, целующей щенка… 
..^..










С.Г.

Помните, на Пушкинской песню в метро,
гвалт, джек-пот, бутики, идиотские бистро:
«Выйду на улицу, гляну на село,
девки гуляют, и мне веселo…»

Девки гуляют! какой, Серёж, восторг,
ведь госпожа кураторша, презревшая Е-бург,
могла быть заструячена в гигантский, с кремом, торт,
а торт в конце фуршета вкатили б, как арбу,

и госпожа кураторша, в натуре, голяком,
восстала б из него во всей своей красе…
Нет, всё, минималисты, стоим особняком,
слабо нам, пуританам, хотя б гульнуть, как все!..

Единственный, кто здесь воспринимается всерьёз, —
с кровавыми белками, с кружащейся башкой,
на лапах разъезжающихся деликатный пёс:
о, словно бы прожектором, он высвечен тоской.

Сухая пыль на холоде пахуча. Милый хлам
коры обоев, извести старинной, кирпичей,
до глянца закалённых… В Центре — дико. Он ничей,
в неонах неисправных, доморощенных реклам.

Пускай Москве про девок Горан Брегович поёт,
я многое в шалаве, скрепясь, едва терплю,
лишь сурик с жухлой охрой мне здесь компатриот,
лишь дранку, штукатурку — без памяти люблю.

Покров, Серёжа. Стал быть, дачной вольнице — конец;
в потёмки да в тепло! — свет до полудня не тушить…
Доходишь до отчаянья: всё, кажется, — крантец, —
отчайньем пропитаешься — занятно дальше жить… 
..^..











стихи для лошади

милая... пусть и конюшней несло -
зверьей казармой...
где же сие существо возросло,
граде, анчар мой?
здесь, где в витринах одна на одной
бритые куры?
где достижения /сплошь!/ мировой
архитектуры...
где ни знакомцев, ни близких дерев...
молвишь ли: "здравствуй!"-
сонмам фасадных испорченных дев,
рощам - пилястрам?
где коммунальный измаявший быт 
в ссоре грошовой,
где над бутылкою тельце парит
шпроты парчовой - 
здесь, где себя позабыла, где жуть
зрю в сновиденьях,-
есть мне дыхание в полную грудь,
до ослепленья.
есть мне, живущей в стене шумовой
/словно вне дома/
этот сенной и ржаной и родной
дух ипподрома.
купол стеклянный, сомкнись надо мной
душу потеша...
о, воробьиный, сырой, дровяной
воздух манежа!
...как же всё это назвать надлежит, -
службой и школой?!
ах существо, пусть тебя не страшит
лик мой тяжелый.
господи, ты, как и я , не раба,
сбитая спинка...
что ж ты хрипишь? это наша судьба,
ахалтекинка... 
..^..





*  *  *

ты существуешь. мне сказала это 
/ты существуешь.мы не умираем! / - 
та на закате яркая планета 
меж яблоней и сливой над сараем. 
и в нежном зимнем сумраке равнины 
вняла я этой вести с небосвода, 
хотя вчера прошли сороковины 
с немыслимого твоего ухода... 
и за твоею жизнью, просиявшей 
над тем, что в этом мире стало мною, 
рвалась и я, с моей почти пропавшей, 
с моей, почти погибшею, душою. 
но эта весть из синей тьмы свободной! 
но родственный за мной призор вселенский!.. 
внизу, сквозь куст рябины черноплодной 
глядит фонарь последний деревенский. 
и тёмный драгоценный снежный воздух, 
осиновыми пахнущий дровами, 
дошёл ко мне блиставшими при звёздах 
можайскими несметными лесами. 
какие тайны есть на белом свете!.. 
ещё вчера проснулась я в тревоге, 
и сердце шло во мне, как ходят дети 
в ботинках по промёрзнувшей дороге. 
и видела я плача, обмирая, 
и глянцевую кожу рук истёртых, 
и то, как без тебя лежат, родная, 
те бедные очки для дальнозорких... 
..^..











*  *  *

нет беднее беды чем печаль, а пришло к облакам столько света, 
и несметно цветение ветрениц с краю массивов лесных. 
стебли ветрениц, росших в тени, - серебристо-графитного цвета, 
и гораздо лиловей с исподу цветки, чем у всех остальных. 
а на просеке ветром сломало сосну и легла она над коридором 
темноватым и бархатно-хвойным, со смутным просветом вдали... 
и нарядно пестреет листва с разным чайно-распаренным сором 
сквозь прозрачные линзы воды снеговой в углубленьях земли. 
там , за просекой, рубленый дом, терпеливый как эта природа, 
в беспросветную снежную бурю, в бореньях грозы в вышине... 
как живой человек, этот дом всё милей и милей год от года, 
и в открытую дверь залетели на Пасху две маленьких птицы ко мне... 
...я сидела на низком крыльце, а за лугом темнели в молчанье 
многих жизней невзрачны святилища, эти глухонемые дома. 
словно вымерла напрочь деревня, лишь синее в окнах мерцанье, 
да собаке свистал тракторист николай, из-за пьянства сошедший с ума. 
так чего ж я хотела, вполглаза следя за игрой и бореньем политик? 
этой посланной нам в наказанье зимою всё чудилось: дни сочтены, 
и донельзя расшатанный мир держит только какой-нибудь винтик, 
и никак невозможно дожить и до чёрной, сверкающей грязью, весны... 
...что же сделали вы, господа, с нашим родом несчастным кулацким? 
он ушёл, словно дым в облака, иль в песок снеговая вода. 
игрунам вашим, говорунам и политикам вашим мудацким 
я уже не поверю теперь ни за что. никогда, господа.никогда.
..^..


















*  *  *

над Вологдою северные ветры 
раскачивают галочьи жилища 
и до полуночи не умолкает  
несметных стай тревожный переклик 
как пасмурно    сквозь снег вода сочится 
и окна поликлинники черны 
и только ненаглядный храм  Софии 
на косогоре борется со мглою 
в какую осень  ах  в какую осень 
причаливал поэт давно погибший 
на мглистый берег родины своей 
и девочка в заштопанной кофтёнке 
несла из магазина сетку с хлебом 
и двигался старинный пароход 
играющий "Прощание славянки"
 
всё та же на наличниках резьба 
и тот же деревянный дебаркадер 
и списанные на берег матросы 
по-прежнему толпятся у ларьков

здесь в каменном пустом особняке 
нашёл себе пристанище художник 
и я спрсила тихо засмеявшись 
"ты чо это со мной содеял парень?" 
и эти бедные родные пальцы 
поцеловала      древняя столица 
прости меня я баба  азиатка 
зелёными угрюмыми глазами 
вбирающая всё вокруг без спроса 

прошу тебя пресветлая София 
ты забери взамен что пожелаешь 
и только речь мою     лишь только речь оставь 
и этого отдай мне человека
чтобы вовек дышать с ним талым снегом 
стирать его суровые рубахи 
и на спине нести коль ослабеет 
..^..


















*  *  *

любезнейшие спутники мои! 
арбузом и бензином пахнул воздух 
и самолёты как большие рыбы
всё тыкались в стекло аэропорта...
я в Красноярске маленькой была
мечтала пожениться с капитаном
как вырасту... какое всё же счастье
в гостиницах ночные чаепитья
и в снежной ванне чистая вода
зеленоватая...и тёплая постель
а ночью сладкий ветр с Енисея...
в речном училище айда читать стихи!
по Енисею движутся буксиры 
и  баржа  как плавучая тюрьма
невесело    ещё б!   тут было ссыльным...
простит дежурная нам наши прегрешенья: 
я спрячу схичу чайник для заварки - 
в бессоннице ночуем  как в остроге...
ещё Хабаровск встанет под  крылом 
там тьма метель  военные оркестры
а поутру под сумасшедшим небом
оттаявшею  глиной пахнет воздух...
я ваше имя не могу сказать 
я вам и в мыслях "ты" не говорила
сопутешественник... но если захотите 
п   о   т   о  м    вас подожду у райских врат
у проходной где пропусков бюро
иль вы меня у этих врат дождитесь...
мы встретимся свободно и легко
как облака встречаются зимою
скажу : "стихи   мура и барахло
душа от них вся поглядите в щрамах..."
рассеянно посмотрите... ужели
когда-то мы летели над землёю 
с восхода на закат     и дул навстречу
огромный ветер от движения Земли?! 
..^..









*  *  *

не задевай  боярышник  меня!
я мимо прохожу   мне мало дела
до бденья древоточцев по столбам...
уже растенья вышли из темницы
одним из первых - милый чистотел...
на воздух выйду из фабричной бани
и перейду по мостику на горку
расеянно деревьям улыбаясь
я дверь своей шкатулки отопру...
ах это помещенье для свободы
для радости великой без причины
для сновидений и для озарений
хранилище растений и стихов...
да,  праздник мой день ото дня всё краше...
ох   если   бы я кроткою была
то  вероятно  поблагодарила б
за шаловливый залпик газировки
за фантики от съеденных конфет
за ниточку суровую от шара
хозяев праздника...
но я ложусь на землю
мне наплевать в конце концов на платье
я затыкаю уши чтоб не слышать
благого заунывного зуденья
пружинок и пружинищ надо мной:
я не хочу  не буду   не желаю
я не могу так быстро уходить!
я не затем училась рисованью
чтобы черченьем удовлетвориться!
а как же охромевшая голубка
с Казанского вокзала? как неловко
и одиноко шла она навстречу
по черному лоснящемуся полу...
и для чего тогда мой ненаглядный
был стриженым застенчивым ребёнком
и так задумчиво на корточках сидел
что кожица влажнела и слипалась
в местах гудящих подколенных сгибов?
я не могу так скоро уходить
я думала:     на папоротник лягу
чтобы всегда смотреть на облака... 
..^..






всё в исп.  В. Луцкера

11