на главную - Ко звуку звук

для тех, кто слушает стихи

Сергей
Пагын:




Агате ("Вот девочка у грозных облаков...")         

  mp3  

1360 K

"Когда я заболел среди зимы..."         

  mp3  

1679 K

"Я в сарае наткнусь на пальто..."         

  mp3  

1780 K

"Во времени всё больше вещества..."         

  mp3  

1310 K

На пустыре ("В чертополошьем яростном раю...")         

  mp3  

1628 K

"Бросив в печку скорлупу ореха..."         

  mp3  

662 K










*  *  *
 
        Агате  
Вот девочка у грозных облаков,
широкою рекою отражённых,
изрытых плугом северных ветров
и пламенем багровым освещённых,

сидит в траве, чего-то там поёт
и ковыряет камушек ботинком,
и не боится помрачневших вод…
Беспечная певунья и соринка

в глазу пространства хищного. Оно
сквозь дрожь слезы в тебя глядит невнятно.
А посему – тяни своё вино,
перебирай пучки сушёной мяты,

коли дрова, простужен и небрит,
на лавке гладь соседского мурлыку -
пока у неба девочка сидит.

Вот оглянулась…
Кто её окликнул?
..^..   









*  *  *

Когда я заболел среди зимы –
сходил с ума под музыку метелей,
на белый свет смотрел со стороны,
и мне казалось, что на самом деле

вся жизнь моя - кривая тень другой
высокой, неоглядной, незнакомой…
И шёл по шатким улицам домой,
плутал, искал, и не узнал я дома.

И призраки деревьев и дворов
дрожа, вставали, и крылом вороньим
сметало их…
И даже отчий кров
был для меня в то время посторонним.

И зыбилось пространство, как вода,
кружился снег неделю за неделей…
И слышу я и летом иногда
ту музыку безумную метелей.
..^.. 


















*  *  *

Я в сарае наткнусь на пальто
(дядя умер лет восемь назад),
и надену,
и выйду в Ничто -
то есть в светлый безлиственный сад.

На груди от солярки пятно,
на плече мелкой сажи налёт,
хлястик порван, но мне всё равно -
для осенних сгодится работ.

Я спилю пересохшую ветвь,
положу пару яблок в карман.
Буду в долгое небо смотреть
сквозь сияющий тонкий туман.

Рассмотрю очертания туч,
уносимых куда-то правей.
За подкладкой найду ржавый ключ
от калитки, подвала, дверей?

От воздушных пространств проходных -
этих комнат, идущих кольцом,
где в пальто свежекупленном, тих,
ходит дядя с прозрачным лицом.
..^.. 









*  *  *

Во времени всё больше вещества,
оно густеет, принимает формы
окна ночного, ветки, рукава
висящей куртки,
бабушкиной торбы

с пучками трав от хворей и от ран…
И вот однажды в нежилом тумане
ты обретёшь спасительный каштан, 
невесть откуда взявшийся в кармане.

И если что-то липы гнёт окрест — 
прозрачное и жгучее, как солнце, —
так это ветер из нездешних мест,
так это вечность над тобой несётся.
                            2010
..^.. 







На пустыре

1.
В чертополошьем яростном раю
я пламенем негаснущим горю,
светящимися иглами уколот.
Они прочней кощеевой иглы,
они сильнее гиблой зимней мглы,
горстями льющей холодок за ворот.

Как хорошо на этом пустыре
в бесснежном захолустном декабре,
хлебнув из фляжки водочного яду,
стоять, гореть, смотреть на небеса,
когда жнеца безликого коса
в бессилии просвистывает рядом.

2.
И всё ж пойду тропинкою домой,
скелетик птичий хрустнет под ногой.
И пасынка в дрожащем полусвете
обнимет время, скажет: «Ну, входи…».
И лишь репейный шарик на груди
напомнит мне о воле и бессмертье.
..^.. 














*  *  *

Бросив в печку скорлупу ореха,
смотришь как пустеет за окном…
Ширится во времени прореха,
сделана кружащимся листом.

Хватит вдосталь вечности и хлеба,
тишины затепленной свечи…
Но горчит под нёбом и под небом,
да и в небе, кажется, горчит.
..^.. 










всё в исп.  В. Луцкера

Отдалённый гром Слышишь ли ты в отдалении гром? Дева лежит на лугу золотом, книга раскрытая рядом, кружка с остатками кофе в траве. Облако мягко плывёт в синеве, словно толкаемо взглядом. Чуешь, воздушные скрепы дрожат? Выгнувшись туго, тихонько скрипят доски высокого света, как половицы в просторном дому, - держат над миром идущую тьму, рокот, катящийся где-то. Господи, где же ты, радость моя?! Небо натянуто на острия елей сухих у дороги. И в напряженье звенит тишина… И в моём сердце всё так же одна дикая зоркость тревоги. *** Рукавом, пропахшим весёлой влагой - виноградной кровью, бурлящей тьмою, вытираешь лоб, говоришь с собакой, говоря на деле с самим собою. Пусть вино побродит в дубовой бочке, наберётся истины и мерцанья… Каждый миг кончается многоточьем, каждый звук кончается умираньем. И теперь ты чувствуешь всё острее: кислый вкус дымка от дворовой печи, что горит, безлиственный воздух грея, замиранье снов, убыванье речи. А начнут мести снеговые мётлы, и графин наполнишь ты жизнью винной, мы тогда оставим глоток для мёртвых и немного музыки неисполнимой… Пили водку, уточку кормили — хлебный мякиш ей кидали в пруд. Не спеша, о разном говорили, поднимая изредка сосуд, чтоб налить и глянуть — много ль, мало огненных внутри осталось сил… Стрекоза у берега летала, словно кто-то палочкой водил маленькой, голубенькой, волшебной, спрятавшись в воздушной глубине, сотворяя в тишине полдневной чудо, не явившееся мне. Сморгнуть бы смерть - да как её сморгнёшь?! Не тёмная соринка, не ресница. Запоминай листа сухого дрожь и паданец клюющую синицу. Еще одной предзимней тишиной, орехом юным и случайным клёном прирос мой сад - нетленный и сквозной, в сердечных небесах укоренённый. В нём с винами дощатые столы и лампы керосиновой мерцанье. И те, кто смертной наглотался мглы, в нём обрели безмерное дыханье. Смерть и сборщик хвороста - Ну, хватит – посидел на хвороста вязанке, пойдём, дружок, пойдём, ведь наш не близок путь. А коль невмоготу, садись верхом на санки, тебя я повезу, доедем как-нибудь. Он, скрючившись, сидит, и ей лица не кажет, в ладони окунув, в последнее тепло, холодный бледный лоб. Молчит, словца не скажет, и даже не вздохнёт темно и тяжело. Как вынести ему томленье и истому? Но встанет и пойдёт, и рухнет высота. И воздух за плечом мгновенно примет форму и тяжесть обретёт библейского креста. И времена тогда смешаются со снегом, и с музыкой живой сольётся тишина. И зашумит в лесу, прощаясь с человеком, олива, меж берёз стоящая без сна. *** Душа, продуваема ветром, исхожена снегом с дождём, промыта и тьмою, и светом, давай мы еще подождём. Пусть память в смятенье босая по комнатам ходит твоим, с трудом в тишине узнавая всех тех, кто был ею любим. И, тая, качаются лица в горящих огромных слезах, не в силах уже отразиться в легчайших сквозных зеркалах, в неясных полуночных окнах. Пусть вещи, утратив объём, то, вспыхнув, мерцают, то блёкнут… И всё же, душа, подождём - и воздух вдохнём мы текучий, чтоб речь до конца нам избыть на выдохе, тронув паучью обросшую инеем нить. * * * Ну что, пастух печальный бытия, распалась жизнь неспешная твоя, как волчий вой услышавшее стадо… Овчиной пахнет придорожный быт, и так сквозь щели вечностью сквозит в преддверии ночного снегопада. Но твёрд твой взгляд, и пристален, и сух, и жарко проговариваешь вслух ты тёмное вещание живого. И что тебе пространство, время, быт, когда язык тобою говорит, и дом твой — слово. *** Памяти Э. П. Когда засыплют воздух мой землёй, тогда… тогда мы встретимся с тобой, и ты расскажешь тихо и подробно, как дышат там – в немыслимой среде, как ходят по невидимой воде и как порой глядят в земные окна. Я стану чудом - зрением его, последнее утратив вещество и речь иную обрести не чая… И человек, стоящий у окна, расслышит, как ночная тишина на стекла дышит музыкой печальной. Небесные часы Кто часы песочные большие посреди живой поставил шири, выдув из поющего стекла? Человек в них — только горловина, времени и неба половина сквозь неё неспешно протекла. И огонь, и дерево, и птица, звёздная мгновенная ресница, дыма неразгаданная вязь в человеке сходятся покуда, знобкой дрожью ужаса и чуда, образом бессмертным становясь. -- 2018 Зима тебя стеною обнесёт - молчанием прозрачным, словно лёд, его потрогать можешь ты руками. За ним, по-рыбьи открывая рты, слова глядят из пресной темноты, тончайшими мерцая плавниками. Но всё порой смещается окрест - дома, деревья, вещи сходят с мест, молчание по кругу разбивая, и снова ты трепещешь и горишь, и говоришь, и всё же говоришь, для мёртвых и живущих воскресая. Где пела птица, там тебя уж нет, где пляшут дети, там тебя не будет. Порой зовут деревья, небо, люди, ты отзовёшься – тишина в ответ, и ничего, и никого кругом. Как будто кто-то наложил заклятье - запаздывать со словом и объятьем… Прийти под вечер в опустевший дом, забывший всех, кто в нём когда-то жил, и всё же печку растопить лозою, и тут почуять – всё и все с тобою, никто и никуда не уходил. Так и живёшь – от чуда и до чуда… И видишь небо голое повсюду – в дрожащих окнах, в лужицах кривых. Оно темнеет на ветру широком, и вновь вода бежит по ржавым стокам, и в полостях шевелится земных. И плоть вещей, среди которых жил ты, в мельчайших трещинках, в мерцающих прожилках, какой-то миг колеблется, как дым, и, распахнувшись, потихоньку тает… И новые пространства расцветают, и с ними ты становишься другим. Переболев сердечным тёмным страхом, ты восстаёшь из собственного праха, слоистый воздух прошибая лбом. В слепящей тьме, в невероятном свете, пройдя сквозь мира золотые сети, ты вновь поёшь и плачешь о другом. Когда утихнет ветер временной, крупнее станут люди и предметы - как будто увеличены водой, прозрачнейшей пронизанною светом. Попросит дочка: - Папа, расчеши… По волосам прямым её прилежно я синим гребнем проведу в тиши, возникшей вдруг, нездешней и безбрежной. И станет время нежностью сплошной, и будет длиться лёгкое движенье руки моей над детской головой в немеркнущем зеркальном отраженье. В апреле Лазы, лесенки, тросы, опоры… Небо пахнет извёсткой и краской, горбылём, разведённым раствором, размягчённой оконной замазкой. Реставрация света и тени, в облаках наведение глянца, чтоб во тьме просияли ступени, когда будем и мы подниматься, чтоб дышали прозрачные окна, и без скрежета двери открылись… Лбы у ангелов жарки и потны, хорошо они там потрудились - на высотах, где ветер и птицы, и такие безмерные дали. Утирают усталые лица, а в глазах тёмный сполох печали – вон, под вишней сидит на суглинке человек - жизнь прошла без остатка, но травинка в зубах, но травинка, от которой и горько, и сладко… У куста кладбищенской сирени, где трепещут тоненькие тени и витает запах свежих глин, мужики могилу закопали, из пакета сразу же достали две бутылки, данные в помин. А на свете нынче лето Божье! Посидят, закусят хлебом… Позже, сдав на лом железную кровать, чан дырявый и без носа лейку, и помятый бак из нержавейки, среди трав усядутся опять. И стакашек вновь пойдёт по кругу. И с умершим пережив разлуку, грустный ангел подключится к ним, обрести покой уже не чая. А они легки и беспечальны, безучастны к горестям земным. Иногда как будто бестелесно плотное привычное бытьё… Человек заглядывает в бездну, и отходит в страхе от неё. Яблоко в растерянности тронет и в осеннем постоит дыму. И орех морщинистый в ладони возвратит уверенность ему. Птичьи звуки явственны и звонки, мир надёжен… Только вот беда - в женщине, растении, ребёнке проступает бездна иногда. Всё путём Снуют по липам пчёлы неустанно вылизывая сладкие места, как алкоголик в поиске стакана, покашливает ветер из куста - ему готов с бутылкой уголочек, да не обидит пьющего блоха, плывёт луна, как сбитый с толку лётчик, на жёлтом парашюте в облака, бродяге в кайф пригубить за свободу, пока с цветущих лип не собран мёд, и в луже дождь краплёную колоду с невозмутимым видом раздаёт, мне всё путём сусанинским, сусальным, с одной цветочной клумбой на район, где трут глаза намыленные мальвы, и весь, как крик о помощи - пион, где не понять, с какого перепугу привычной декорации слои выпиливает молния по кругу неуловимым лобзиком своим, перевирая мантру монотонно, внимательно слежу изнанкой шва, чтоб у почти заглохшего мотора в сырую землю искра не ушла, пока в душе натоплено и терпко, и нет охоты ёрзать по хвостам - коровка божья, улети на небко, увидимся когда-нибудь и там. Лето проходило, и прошло. Проходило как-то незаметно. Цвёл репей, воздушное стекло плавилось от зноя и от света. И слетали листья с тополей во дворы воскресные до срока. Мужики в тени кривых ветвей пили спирт палёный понемногу. По ночам в глухой округе всей лаяли собаки без причины. И сверчок по крошечной косе звонко чиркал до утра точилом. В паутине бабочки крыло было тщетной весточкой от чуда. Лето проходило, и прошло. А меня в нём не было как будто. Я хочу быть чистым, как трава, как трава - простым и бессловесным. Был - и нет… И только синева или снег, слетающий отвесно. Умирать в осенней пустоте, стать потом не былью скоротечной, а былинкой светлой в темноте заселённой заново скворечни. По опрокинутой воде небесного пруда скользит в осенней пустоте неведомо куда ворона тонкая одна… В длину иль в ширину невольно меряет она над нами тишину. Ни рыб медлительных там нет, ни трав береговых. И только свет, и только свет для мёртвых и живых. За сном, за бредом, за ветрами сухое дерево стоит. Там смерть неловкими руками живую тайну мастерит из глины, пламени и снега, и шума ливня - из всего, что было частью человека: и свет, и звук, и вещество. И эхо долгое в промокшем до птичьих гнёзд березняке, и в чашке несколько горошин, и ситца взмах на сквозняке - всё в дело пущено, всё прочно скрепила огненная нить… И можно в воздухе проточном свеченье это ощутить. По мотивам картин Эндрю Уайета Меж бытом и небытием сорняк и мёртвая ворона, в покой вошедшая и в тлен, и дерева сухого крона. И парень в куртке у ствола – весь ожиданье и тревога, глядит, как мягко сходит мгла на бесконечную дорогу. Телега в поле грозовом белеет хрупко, тонки спицы её колес, и грянет гром – она взлетит скрипящей птицей над безотрадною землёй, где вещи, люди и растенья - не плоть, а музыки живой вне форм печальное движенье. С. Т. Ты же этой тоски не выдержишь, ты же сгинешь в печали этой. Из сарая свой велик выведешь, и затянешься сигаретой, и поедешь в ларёк за водкою, и закусишь подсохшим хлебом… У неё тишина глубокая, из окна видать поле, небо, вдох холма и пруда зияние, и в траве колею дорожную… Не осилишь её молчания в ожидании невозможного. Во времени по голову - в траве высокой и шумящей, придорожной, в дыму осеннем, с детством в голове в сплошном снегу шагая бестревожно, на мир порою смотришь всё равно из тишины высокой и внезапной в подвижное воздушное окно… И кто ты здесь - жилец ли, соглядатай? А впрочем – жив, и рад! Метёшь листву, глядишь на птиц и ждёшь большого снега, и трогаешь умершую траву ты с нежностью чудного человека.