на главную - Ко звуку звук

для тех, кто слушает стихи

Валерий
Прокошин:




исп.  Валерий Прокошин

"Это море в марте..."

  mp3  

267 K

БУ ("Папа Карло, представляешь...")       

  mp3  

260 K

 

исп. Владимир Луцкер

"Заучив расписание вместе с разлукою..."      

  mp3  

608 K

"Это море в марте..."

  mp3  

503 K

ПОСВЯЩЕНИЯ - 13 Т.Б.       

  mp3  

294 K

Ю       

  mp3  

433 K

"Приглядись: небо в ангельской, звездной наколке..."       

  mp3  

212 K

Александру Кабанову ("Над Киевом июль...")       

  mp3  

334 K

"Осторо... осторожнее..."       

  mp3  

235 K

"А у нас тут 100-процентная зима..."       

  mp3  

373 K

"Выйти из дома, пройти мимо старой котельной..."       

  mp3  

379 K

"Переспать это лето..."       

  mp3  

276 K

"Сны размалеваны страшными красками..."       

  mp3  

363 K

"вот те Бог, он сказал..."       

  mp3  

312 K

Андрею Коровину ("Если к Черному морю...")       

  mp3  

365 K










* * * 
Заучив расписание вместе с разлукою,
Сяду в поезд, не ведая, что под Калугою
Вдруг нахлынет чужая, холодная древняя
Ностальгия по имени Анна Андреевна.
И воскреснут над умершим, мартовским снегом
Имена, обожженных Серебряным веком.
И почудится: время чужими страницами
Шелестит, словно ночь - перелетными птицами.

Поезд в прошлое мчится: история в панике,
Ностальгия всю ночь дребезжит в подстаканнике,
Кто-то долго стучит кулачком под колесами.
Возвращается классика страшными дозами.
И мелькают за окнами снова и снова - 
Переделкино, Внуково и Комарово...
Вновь судьба на ладони - рублевою решкою,
Девятнадцатый век смотрит вслед мне с усмешкою.

Мне казалось, что это виденье не кончится,
Даже в самом конце моего одиночества.
Но приходят другие - менять расписание
Там, где Осип с Иосифом ждут обрезания.
У пришедших, крещенных вчера Интернетом,
Ничего за душой, кроме юности нету.
Хоть в Москве, хоть в Париже... да хоть под Калугою
Всех заносит одной виртуальною вьюгою.
..^..   



        
* * * 
Это море в марте вкусней мартини. Чайки в раме неба и мы в картине,
снятой Пьером Паоло Пазолини. Я не Мартин Иден, но кто докажет, если солнце - в море, а рама -
в саже. Мы одни с тобою в пустом пейзаже. Море катит волны на берег адский, воскрешая жизнь, как считал
Вернадский. Дикий пляж расстелен, как плед шотландский. А у моря голос конкретно бычий. Так бывает ранней весной обычно, если
акт любви перешел в обычай. Если б знали вы, как мы тут кончаем, обжигая горло горячим чаем -
с лунной долькой марта, под крики чаек. О, как горько плачут земные птицы над любым кусочком небесной пиццы!
Мы и после смерти им будем сниться. Мы и сами птицами раньше были, только вы об этом забыли или… Нас еще
при Чехове здесь убили. Не кричи по-ихнему, что за глюки на краю отлива в краю разлуки.
На фига нам нужен их шестирукий. На хера нам русские отморозки. К нам летает дымом из папироски
шестикрылый наш Серафим Саровский. Это море в марте, как в мармеладе, где-то рядом рай на змеином яде.
Где я только не был, а вот в Гренаде… ..^.. ПОСВЯЩЕНИЯ - 13 Т.Б. Москва - ненадежное русское место Для жизни счастливой. И здесь, как известно, Напрасны рыданья твои. Но всё же, за горстью туркменского плова О бедной Татьяне замолвите слово Хоть вы, Алишер Навои. Ворона, щегол, воробей и синица, Любая другая нездешняя птица Поют на родном языке. А четверо гуру из Третьего Рима Забыли, что совесть непереводима, И лучше уйти налегке. Ни книгой, которой названия нету, Ни Рейном, впадающим медленно в Лету, Ни хлебом из сталинской ржи. Единственная среди тех, между прочим, Кто лечь отказался на грязный подстрочник В чужой азиатской глуши. Февраль расплатился по липовой смете В присутствии близких, при ангельском свете, С бумажной иконкой в торце. С двенадцати до половины второго О бедной Татьяне замолвите слово, Которое будет в конце. ..^.. Ю Светает. Начнем одинокое плаванье вниз по реке под
названием Ю - На запах кувшинок и лилий, на свист зимородка, на шум
водопада, на юг. Я буду все время грести: с двух до трех, с четырех до пяти
и с пяти до шести, Я буду тебе повторять: не грусти. Водопад
отключается в восемь, прости. Вдоль правого берега, видишь, и левого берега,
словно сквозь утренний сон - Крадущийся в зарослях тряпочный тигр, затаившийся в чаще
бумажный дракон. Бамбуковый мальчик блеснет наготой, и пройдет по воде,
снова станет водой. Наверное, в полдень начнет припекать, как всегда. Ты
разденешься медленно до… Неважно. Я буду грести за двоих, за троих -
по реке под названием Ю: Люблю, - вспоминать, говорить, бормотать, повторять,
бредить и забывать, - не люблю. Глаза закрываю: две цапли на цыпочках мимо проходят
и две стрекозы На ощупь за нами летят и летят… На щеке жгучий след
от случайной слезы. Сквозняк воробьиный скользит вдоль спины, вдоль бедра,
вдоль… Неважно. Фейерверки в душе. Бумажные змеи - зеленые, красные - дружно
взлетают из-за камышей! Китайский фонарик мелькнул за деревьями пьяной луною.
И я говорю: Какая большая, глубокая эта чужая река
под названием Ю. Темнеет. Поет золотистый тростник. И бумажные змеи
спускаются вниз. С востока на запад плывут облака по двенадцать юаней
за штуку. За жизнь. ..^.. * * * Приглядись: небо в ангельской, звездной наколке, И прикольный немецкий мотив. Вот и встретились мы возле праздничной елки, Улыбайся в чужой объектив. Новогодняя полночь Малевича - в кубе, Поиграй, говорю, поиграй… Смейся, сволочь, целуй по-военному в губы, Говори про мистический рай. На часах, посмотри, самый черный, нечетный Час. И вечность почти не при чем. Эта ночь, когда сводятся личные счеты С тем, который за левым плечом. ..^.. Александру Кабанову Над Киевом июль провис до самых окон, Распахнутых, как в детстве: от буквы А до Я. Гостиница шуршит, как гусеничный кокон, И с улицы влетает postskriptum воробья. И уходящий день безгрешнее младенца: Пускай никто не вспомнит, никто не проклянёт. Российский воробей хохляцкое коленце Разбил в чужом краю на 5 последних нот. Я в Киеве мельком. А что здесь делать долго? На сотовый Крещатик я больше не ходок. Меж волком и собой, между собой и волком Всю ночь сквозит предсмертный нездешний холодок. Рассвет протёр стекло казённым полотенцем, Я выдохнул полжизни прокуренным нутром. Российский воробей хохляцкое коленце Рассыпал за окном фамильным серебром. ..^.. БУ Папа Карло, представляешь: я могу по жизни брассом, я уже умею басом разговаривать с судьбой. А Пьеро спит с режиссером Карабасом-Барабасом, но неудовлетворенный, он хотел бы спать с тобой. Представляешь, па, Мальвина пол сменила ради роли, и теперь она как мачо, но без сабли и коня. А ведь мы с ней переспали лунной ночью в чистом поле. Помнишь, как она хотела выйти замуж за меня? Понимаешь, папа Карло, мы взрослеем то и дело и от сказочных событий хочешь – падай, хочешь – стой. Даже наша кукла Барби, Мама Мия, залетела. Уверяет, что от графа по фамилии Толстой. Папа Карло, папа Карло, наш очаг зачах в натуре, Артемона съел кореец, черепаху слопал негр, ключик где-то в Эмиратах, кот с лисою на халтуре в той стране, где много-много дураков. И вечный снег. Что ты смотришь волчьим взглядом на житейские изъяны? С точки зрения абсурда в этом тоже есть успех. Папа Карло, понимаешь, я давно не деревянный, и моя национальность типа липовый узбек. ..^.. * * * Осторо... осторожнее, Не пролей впопыхах Из пустого в порожнее: Эти - ох! Эти - ах! Всеми русскими гласными Обжигая гортань, Жизнь уходит оргазмами Прямо в Тмутаракань. Никакого события С точки зрения Ра: Ну, любовь, ну, соитие - Ломовая игра. Привкус щавеля конского На бесстыжих губах. В переводе с эстонского Только - ох или ах! Так предсмертными стонами, Что уже не сберечь, По осенней Эстонии Разливается речь. ..^.. * * * А у нас тут 100-процентная зима - Чистый хлопок, шелкография и гжель. Ты сама сказала мне, что ты сама Мне постелишь по-восточному постель. Это ложе, эта лажа, эта ложь Азиатская - ни сердцу, ни уму, Потому что за окном сегодня сплошь Площадь Ленина и памятник ему. А вдали стоят панельные дома - Порноклассика советского кино. Ты сама мне говорила, что с ума Сходишь, если надеваешь кимоно. Отменяются навек запреты дня, И в постели что-то типа айкидо. Ты сама призналась мне, что до меня Кама-Сутру изучила от и до. Что Госстрах нам в эту ночь или Минздрав: В ожидании весеннего дождя Мы сплетаемся корнями диких трав На глазах окаменевшего вождя. Пусть он смотрит сквозь проталину стекла, Как мы любим до безумия в крови, Как империя мистического зла Превращается в империю любви. ..^.. * * * Выйти из дома, пройти мимо старой котельной, Школы, церквушки - и дальше, такая идея. И заблудиться - и выйти на берег кисельный, Господи, где я? Вечер - на вдохе - густой, словно каша из гречки, Сотни июльских мурашек промчались по коже: Девушка с парнем лениво выходят из речки - Голые, Боже! Медленный танец и ангельский звук песнопений, Краски смешались и стали почти неземными. Что это с ней... почему он встает на колени... Что это с ними? Мне этот мир недоступен... отравленный воздух - Выдох... вжимаюсь всем телом в березу, как дятел. И наблюдаю за тайными играми взрослых. Я - наблюдатель. - Кто это там, в голубом полумраке прищура Целится взглядом безумным, как камень в полете? - Тише. Смотри, этот мальчик похож на амура, Только из плоти. ..^.. * * * Переспать это лето без имени, возраста, адреса, Все на свете забыть, кроме этой безумной, земной И короткой любви с увядающим вкусом арахиса На губах, что слагают молитву сейчас надо мной. Переждать эти дни, эти ночи, сплетенные в месяцы, Словно косы узбечки, которые в жизни иной Буду я расплетать, поднимаясь по каменной лестнице, Что усыпана вся - сверху до низу - павшей листвой. Переплыть эту жаркую заводь в объятиях женщины, Обнаженной от пальчиков ног до коротких волос, Веря только в одно: всё, что в жизни когда-то обещано Было, даже не сбывшись ни разу, почти что сбылось. ..^.. * * * Сны размалеваны страшными красками - Крымско-татарскими, крымско-татарскими... Ночь пробежала волчонком ошпаренным, Ты изменяешь мне с крымским татарином. Горькой полынью - а что ты хотела - Пахнет твое обнаженное тело. Соль на губах, на сосках, и в промежности - Солоно... Я умираю от нежности. Я забываю, что нас было трое, В синей агонии Черное море. Дальние волны становятся близкими, Берег усыпан татарами крымскими. День догорает золой золотою, Чайки парят надувною туфтою. Щурься, не щурься в замочные скважины - Палехом наши оргазмы раскрашены. Пусть я отсюда уеду со всеми, Вот тебе, Азия, русское семя! Смазаны йодом окрестности Крыма В память о ревности Третьего Рима. ..^.. * * * вот те Бог, он сказал и кивнул то ли вверх, то ли просто вбок вот порог, он добавил, ступай. И я шагнул за порог я дышал ворованным воздухом — и надышаться не мог я не мог говорить — я боялся, что мимо спешащий Бог попрекнет ворованным воздухом, взятым как будто в долг что ему все эти тексты, фразы, слова, или даже слог я боялся Бога — Он был справедлив, но капризен и строг я молчал все утро, весь день и весь вечер, я падал с ног и ворованный воздух, сгущаясь, чернел, превращался в смог ночь упала плашмя у ног, как непрожитой жизни итог итого: ворованный воздух гудит в проводах вдоль дорог все напрасно, Господи, слышишь?.. Слышит, слышит — на то и Бог не воруй, говорит, даже воздух, добавил. А сам-то, сам то и дело шепчет, я слышал, вздыхая: сим-сим, сезам видно, трудно ему не дышать, привыкая к чужим слезам ..^.. Андрею Коровину Если к Черному морю однажды приехать – больным, одиноким, расстроенным, если моря не видеть, а лишь представлять, словно Морис Дрюон. Пить весь день, пить весь вечер, всю ночь коктебельский коньяк с непутевым Коровиным, вспоминая всё время другую Итаку – советских времен. Мы там были и пили – по три шестьдесят две, в обычную русскую складчину, но с французским душком были речи, и мысли, и помыслы все: революция, родина… только потом вечно скатывались в азиатчину: всё про женщин, про баб, про блядей, и какой, мол, дурак Одиссей. Мы там были на этой Итаке, скажи, мы клялись, что не будем такими же, если что – не вернемся ни к падшей жене, ни к пропащей стране… Если к морю приехать больным, постаревшим, короче, с затасканным имиджем – в темноте это Черное море по черному черным вдвойне. К опустевшему берегу, дикому пляжу спускается пьяная улица: кто там голый по пояс стоит? Отвернусь от его наготы. И на счет раз- два-три повернусь и увижу, что море совсем не волнуется, что его не волнуют ни Понтий, ни Понт, ни чужие понты. ..^..
14