на главную - Ко звуку звук

для тех, кто слушает стихи

Владимир
Таблер:




"Утро промозглое. Окна в испарине..."        

  mp3  

1852 K

("Лес еще молчит и спит...")        

  mp3  

1445 K

"Наверное, пора бы о душе..."        

  mp3  

1438 K

"Ведь это точно когда-то было..."        

  mp3  

2568 K

"Помилуй, Боже, и спаси..."        

  mp3  

1010 K

"Зима пришла так вдруг, так сразу..."        

  mp3  

1555 K

"Вот что я, убогий, думать смею..."        

  mp3  

1514 K

"Был март?.. Мне помнится тепло..."        

  mp3  

1528 K

"Когда того потребовали даты..."        

  mp3  

2240 K

Прощеное воскресенье ("Я виноват. Я что-то повредил...")         

  mp3  

2241 K

Зое ("Ты не корми меня этой лапшой...")         

  mp3  

2359 K

Санта-Грусть ("В нашей деревеньке Санта-Грусть...")         

  mp3  

1240 K

"После дождей разнообразных..."         

  mp3  

1104 K










* * *
Утро промозглое. Окна в испарине.
Пальцем веду по росе завиток,
он повторит очертанья Испании,
иль, может быть, - италийский сапог.

Там у них солнце в тoсканах с веронами,
в душах оно и в стаканах оно...
В нашем райцентре с тоской и воронами,
солнце еще не изобретено.

Только туман – протоплазма кефирная.
Реки пригрежу – в них небо плывет...
В наших гвадал...-понимаешь-...квивирах-то –
лишь исковерканный мартовский лед.

Но ничего. Мы дотерпим, мы сильные.
Кажется, чую в воздусях намек -
скоро разверзнется синь над осинами
и над припеком завьется парок.

Скоро в наш край, пустотою затаренный,
столько набьется страстей и тревог
что этот мир окаянно-окраинный
целую зиму представить не мог.

Движется сок и живица, и жижица
талого снега язвит башмаки
Скоро уже, в этом мире задышится
как и в раю задышать не моги...

Всю несерьезность вложивши в усилие
(встречный пускай хохотнет надо мной),
пну, как сапог апеннинский – Сицилию,
в ноги попавшийся ком ледяной.
..^..














* * *
Лес еще молчит и спит.
Но учуй – в полянах чистых
марта, слабый в первых числах,
испаряющийся спирт.
Cок уже толкнулся вверх
по древесным по волокнам,
В небе ясно – лишь волок там
легких облачных помех.
Скоро – гибкие ростки,
выброс их мгновенный, зримый,
скоро – крик любви звериной,
птичьи зовы и свистки.
И в тебе самом, дружок –
человек слегка разумный,–
зазвучит синичий зуммер
или ангела рожок...
То есть, ты не умер – жив,
воздух густ и наст проломлен,
март, как истина, промолвлен
и влечет, как миражи...
То есть все-таки весна
в сферах внутренних и внешних...
Хмель воздушных токов вешних...
Хорошо-то – мать честна!..
..^..










* * *
Наверное, пора бы о душе,
подумать, пошептаться, посудачить
с ветрами в индевелом камыше
и шорохами выстуженной дачи.

Вот я, живущий, бесом обуян,
смеюсь и вою в спящем состояньи,
вот вы - чуть шевелящие бурьян
и снегу придающие сиянье...

Вы то - звезда, а то - древесный ствол,
то вы - мотив в сосульчатой челесте.
А я, творец пустопорожних волн
и созидатель бубличных отверстий...

Я не умею, милые мои,
которых слышу в воздухе холодном,
крутить снежинок белые рои
и быть от всякой сущности свободным.

Но тоже стану вечен и безлик,
и буду жить в терновнике и дроке,
и вместе с вами шевелить тростник
и завивать поземку на дороге...
..^..





















* * *
Ведь это точно когда-то было...
Рисунок серый - в карандаше...
Утла подвода, худа кобыла -
в тумана кашице, густыше.
В телеге той я лежал, колышим,
в сенные вдавленный вороха,
осенним паром, в жавель закисшим,
забит по самые потроха.
Возница - дедушка однорукий-
спокойно правил сквозь ветровал,
он был недвижимый и беззвукий -
клубы табачные выдувал.
Плыл скрип колес, тишину тревожа,
тягуче-медленно, как в клею,
и дым с туманом по конской коже
стекали в черную колею.
Так мы катили, не шибко ходко
(для нашей клячи - во весь опор)...
Я думал:"Дедушке надо б лодку,
а мне, любезному, - в рот обол".
И вспоминался недавний сон мой -
душа болела во сне, хоть в крик.
И шли ко мне эскулапов сонмы,
и говорили, что ей кирдык...

Заговорил, наконец, возница:
-Ты разумеешь,-сказал,-сынок,
бывает у сырасць такую сница -
саднит клешня-то помилуй бог.
Ага отрезанная зараза
во сне-та ёсць она и болит.
Я мол до фельшера ён адразу-
атрит гаворыць ци ангидрит.
Гадоу пятнацать руки не маю.
Не смог бы мабуць с двумя ужой...

Я понимаю, дед, понимаю.
Похоже, как у меня с душой...

Поговорили мы, замолчали.
За нами двигались в молоке
фантомы боли, мечты, печали
к тому кордону и к той реке...
..^..






















* * *
Помилуй, Боже, и спаси
ты чад своих, с рожденья сирот,
на неприкаянной Руси,
где все навыворот, навырост,
где каждый мал и каждый сир,
где каждому даны, как схима,
простор, что так невыразим,
любовь, что так невыносима.
Где каждый сразу - раб и царь,
где бел бычок и стать особа,
хоть ты надеждою мерцай,
как бочажок среди осота.
Помилуй, Бог, своих овец,
сбежавших в поисках благого
куда-то на другой конец
большого пастбища земного.
Всех брошенных под перекрой
одной шестой в другие дроби
своею милостью прикрой,
стыдобной тяжестью не горби.
Повязанным на языке,
на том, что мама мыла раму,
на том, что в каждом тупике
подозреваем выход к храму -
всем нам - кто соль и кто сырье
недоброй матушки-России,
дай сил, Господь, любить ее
и не извериться в бессильи.
..^..






















* * *
Зима пришла так вдруг, так сразу
(хотя, казалось бы, и в срок)
по ранам осени, по грязи
на язвах выбитых дорог.

И снег пошел, сначала редок,
ложась на землю, на бетон,
на скрюченные пальцы веток
стерильным тоненьким бинтом...

А вот и густо закружился,
захлопотал он, ворожа,
над исстрадавшеюся жизнью,
как сердобольная душа...

Расслабься, братец мой, утешься,
довольно маяться виной,
все милосердно скроет снежный
и нежный ветер ледяной.

И очень многое не спелось,
и что-то причиняет боль,
но снег, – сиятельство и светлость, -
все это скроет под собой.

Увидишь, - пусть обманет зренье, -
когда оглянешься на след,
одни лишь светлые мгновенья,
как будто был там только свет...
..^..





























* * *
Вот что я, убогий, думать смею –
и о том поведаю тебе,–
землю Бог придумал перед смертью.
Он ее придумал в октябре.

Чтобы в этом гибнущем чертоге,
в этом шелушенье золотом,
человеки думали о Боге,
и смотрели на небо при том.

Чтоб слеза им зрение травила,
как родник – накапавшая нефть,
когда стаи птиц непоправимо
из небес вытягивают нерв.

Чтобы рвали души эти люди,
глядя на безумный листопад,
на его стекающие слюни
меж зубов-балясин балюстрад.

Чтобы знали – кончиться придется
(не придумать им от горя зонт),
вот и охладившееся солнце
падает, как лист, за горизонт...

Бог с кончиной всех провел, как шулер,
помирать-то Богу не к лицу...
А октябрь по-прежнему бушует,
словно скорбь по мертвому творцу.
..^..























* * *
Был март?.. Мне помнится тепло.
Был день воскресный - спи, блаженствуй.
А нас желанье путешествий,
прочь из уюта понесло...

Автобус был такой-сякой,
труба по радио и бонги.
Долгоиграющей бон-бонки
кристаллик таял за щекой...

Ну да, был март. Или апрель?
Вокруг все плакало и пело.
Автобус нес два наших тела
средь прочих пассажирских тел.

Была начальная весна...
Дождь сыпал бисер и стеклярус,
и нас не «лаз» или «икарус» -
любовь на крылышках несла.

...Ну, что ты споришь, не шуми.
Все было именно в апреле -
крестьянский рынок, вроде, в Пренай,
и пряно пахло лошадьми.

И мы ходили средь мешков,
граблей, фиглей и ковырялок,
вдыхали чистый запах яблок
и мутный хмель от мужиков.

Мы накупили пустяков -
морковь с капустою, допустим...
И трех детей нашли в капусте,
играясь с рифмою к "морковь"...
..^..


























* * *
Когда того потребовали даты,
был осенью захвачен городок.
И дерева, как пьяные солдаты,
Шумели и качались у дорог.

По городку, оставленному летом,
Я взад-вперед слонялся не спеша.
В моей душе, как и в местечке этом,
стояло ощущенье грабежа.

Здесь был костел, шедевр архитектуры
какого-то столетья, и еще
развалины льняной мануфактуры
светили тускло красным кирпичом.

Был парк – остаток панского маёнтка...
Как хорошо здесь было бы вдвоем...
И девочка с глазами жеребенка
Кидала листья в темный водоем..

А вырастет она и будет письма
бросать в молчанья черные пруды.
И будет умолять кого-то - снись мне!
И что-то создавать из пустоты.

А сторож спички шарил по карманам,
Чтоб листья жечь, чтоб погрузилось в дым,
как в зелье, запрещенное кораном,
все, от чего становишься седым.

И я просил кого-то в небе - рAтуй!
Но этот кто-то мне не отвечал.
Он по небу, заведуя парадом,
куда-то журавлей перемещал.

Я сам себе судом был бесполезным,
но что-то все ж доказывал судье.
И говорил со сторожем нетрезвым
о женщинах, политике, судьбе.

В беседке мы общались с ним, на фоне
разора, поражения, утрат.
Глаголов, сослагательных по форме,
кружился между нами листопад.

И мы –таки освоили пол-литру,
закусывая салом и лучком,
и подмешали в осени палитру
тоску, произносимую молчком.
..^..


















Прощеное воскресенье

Я виноват. Я что-то повредил.
Своим телодвиженьем неуклюжим
я что-то поломал или нарушил-
баланс, ранжир, соотношенье сил.
Я виноват в убийстве муравьев.
Из-за несоразмерности огромной
я их давлю с привычкой многотонной,
не замечая гибнущих миров.
Я виноват, что даже запятой
передаю волненье по цепочке,
которое в определенной точке
становится конкретною бедой.
Я виноват. Я виноват. Я виноват
в том, что кого-то мог спасти от стаи,
но, испугавшись, спрятался за ставни...
Как твои руки, братец мой Пилат?
Я виноват как индивид. Еще
я виноват как представитель вида,
что этим видом столькое убито,
что вряд ли будет этот вид прощен.
Я виноват и сто,и сотни крат
в том, что убог, труслив, несовершенен.
Еще до совершения движенья
я знаю, что в нем буду виноват.

Простите - таково уж естество-
кого уже, кого еще уважу-
обижу, оттолкну или измажу,
убью нечаянно, не ощутив того.
Господь, что ты затеял надо мной?
Зачем в вину уводишь, словно в топи?
Скажи, Господь,коль я - твое подобье,
то как ты сам-то с этакой виной?
Не отвечай. Я для ответа мал.
И с каждым мигом жизни убываю.
Прости меня! Молю и уповаю.
Чтоб ты на мой вопрос не отвечал.
2003
..^..








* * *
                                        Зое

Ты не корми меня этой лапшой -
"еще повезет" и про "небо в алмазах".
Я все понимаю. Я мальчик большой.
Я самая грустная лошадь в пампасах.
Где-то какие-то звездочки есть,
но, в основном, все бетонно и серо -
гири, безмены, стандарты и меры.
И не прорваться. И не перелезть.
Воли чужие, чужая корысть
Крутят меня в этом маетном круге.
Дергают нитки умелые руки.
Не оторваться...
Не перегрызть...
Или не лошадь? -
Плешивый кoйот...
Птица линялая с гузкой обвислой...
Знаешь сама ведь, что не повезет.
Бобик издох - и вся аста ла виста...
Надо с добычей тащиться в нору.
Надо кидать в эти клювы личинки.
Кран починить...
Сапоги из починки...
Я починю...
забегу...
заберу...

Но про лапшу -
так не будет лапши...
Ты от всего упасешь и избавишь
Чаем, молчаньем, струеньем души.
И не предашь меня,
и не оставишь.
Спят спиногрызики.
Долог наш чай.
Ты мои волосы гладишь ладонью.
Возле Тебя я как возле ручья
с самой живою и доброй водою.
Как меня любят и как я люблю...
Спрятались раки тоски под коряги.
Завтра посмотрим.
Сегодня я сплю -
самый счастливый карась в Титикаке
2003
..^..














Санта-Грусть

В нашей деревеньке Санта-Грусть
дни без солнца, ноченьки безлунны.
То и дело с криком:
- Утоплюсь!
кто-то выбегает из салуна.

Только где он это совершит?
Рио де Печаль мелка, как плошка.
Так что, если все же суицид,-
то с метОдой выбранной - оплошка.

В нашей деревеньке целый день
радио играет только "Тоску".
А мы тянем тень через плетень
и мусолим жизнь, как папироску.

А шоссе Уныния ведет
в наш райцентр Ничутьнелучше-сити.
Лучшее ушло за горизонт,
не найдете, сколько не ищите.

И текут, как сопли, наши дни...
Так, не жизнь, а ОРЗ сплошное...
Ну-ка, Хуанита, нацеди
мне буты-
лочного счастья, что ли...
2 раза, пожалста
2003
..^..


























* * *
После дождей разнообразных
всех степеней
природа закатила праздник
на сорок дней.

На срок великого потопа
включив, как душ,
всю ярость солнечного тока –
жару и сушь.

Но праздник, жаром уморяя,
угас, зачах...
Луна с иссохшими морями
плыла в ночах.

Цвела вода, хирела зелень,
зной тек, как слизь.
И вовсе не было лазеек
остыть, спастись.

А что позволено при пытке?–
Сиди, потей,
ищи неяркие прибытки
в слоях потерь.

И коли не найдешь ни грана,
так хоть поймешь,
что наша жизнь – фата-моргана,
цветная ложь.

..^..











всё в исп.  В. Луцкера

14