на главную - Ко звуку звук

для тех, кто слушает стихи

Марина
Улыбышева:




"Никогда мне уже не войти в этот дом..."       

  mp3  

1122 K

"А мне, должно быть, это снится..."       

  mp3  

970 K

"Сойдёт восторженность на нет..."       

  mp3  

382 K

"Под вечер собираемся за стол..."       

  mp3  

743 K

"А у меня сегодня московский лев..."       

  mp3  

966 K

"Снится, снится сон давнишний..."       

  mp3  

896 K

Сосед("Никчёмное моё жилище...")       

  mp3  

728 K

У моря("Курортники плавают в кафельных ваннах...")       

  mp3  

1277 K

Гурзуф("Гурзуф. Какой-то дикий аромат...")       

  mp3  

1124 K










 *   *   * 

Никогда мне уже не войти в этот дом,
где рос худенький тополь под самым окном,
где, накат на обои недавно сменив,
глава дома насвистывал странный мотив,

где не дай Бог разбить или что-то сломать,
где из командировки приехала мать,
и по этому поводу в доме уют,
ананасы с шампанским на стол подают.

Ну а в будние дни все пшено да пшено...
Скоро будет развод. Это предрешено.

Где под вечер сестра, накрутив бигуди,
спать ложится со вздохом печальным в груди.
Мой не собран портфель. За три двойки подряд
весь отряд исключил меня из октябрят.

Никогда мне так чисто про поле не спеть.
И так часто ангиной уже не болеть.
След мой смыло волной. Опалил меня зной.
Предал друг. Поглотил океан ледяной.

Как ни странно – все это случилось со мной!

Где (всему любопытство, конечно, виной),
меня током ударило в жизни одной.
А в другой, дорогой, как последний глоток,
все другое: и время, и тополь, и ток.
..^..   






 *   *   * 

А мне, должно быть, это снится.
Когда успела я уснуть?
Летает человек, как птица,
над улицею Красный путь.

Что за нелепость? Что за штуки?
Раскинув худенькие руки.
Пытаясь облако обнять...
Пытаясь дрожь в груди унять...

У пальтеца распахнут ворот.

Внизу лежит огромный город,
из труб и трубок дым пускает,
многотиражки выпускает,
сто книг поваренных листает...

А человек себе летает!
Пытаясь облако обнять...
Пытаясь дрожь в груди унять…

А я люблю его и плачу,
кричу... И – ничего не значу!
Руками голыми мотаю,
но – бесполезно. Не взлетаю!

Мне это снится, снится, снится!
Не может человек, как птица!
Чего он, в самом деле, хочет?
Кому он голову морочит?
Пусть перестанет, наконец!

Но он ныряет в синих складках.

А из распоротой подкладки,
из распоровшейся подкладки,
летит на землю леденец.
..^..   












 *   *   * 

Сойдёт восторженность на нет.
Дойдёт терпенье до предела.
В глазах сожмётся белый свет
до густоты живого тела.

Наутро стихнет круговерть.
И ты увидишь с облегченьем:
вчера была ещё не смерть,
а просто новое рожденье.
..^..   








 *   *   * 

Под вечер собираемся за стол.
Горячий чай. Звоночки чайных ложек.
Из рук твоих стакан упал на пол.
О, как ты со стеклом неосторожен!

О, как неосторожен ты со мной.
Но я уже не жалуюсь, не плачу.
Лишь становлюсь всё тоньше и прозрачней.
И, может, стану облаком весной.

Меня ночами обнимает страх.
То снится скит, то долгие скитанья.
Но сколько можно о непониманье?
От этого и так звенит в ушах.

Родившись от небесного огня,
душа небесный смысл повсюду ищет.
И с каждым днём становится всё чище.
А ты всё чаще смотришь сквозь меня.
..^..   













 *   *   * 

А у меня сегодня
московский лев сидит.
Покачивает гривой.
О Фальке говорит.

Поигрывает ручкой –
серебряным пером.
Поглядывает нежно.
Полистывает том.

А там, за тонкой стенкой,
за стоптанным крыльцом,
стоит его Венера
с зарёванным лицом.

О, как она горюет!
О, как она грустит!
Неведомого Фалька
она ему простит.

В аллее кипарисной
она его найдёт.
Победно и счастливо
поднимет влажный рот.

На шёлковом шнурочке
зазвенькают ключи.
Шаги и поцелуи
мне чудятся в ночи.

А у меня весь чёрный
горбатый, как вопрос,
всё ходит кот учёный
и неучёный пёс.

От черновых фантазий
мне некуда бежать.
Средь пыли драгоценной
не двигаясь лежать.

Средь брошенных обрывков,
среди бумажных льдин,
где вдумчивые мыши
всю ночь грызут латынь.
..^..  







 



 *   *   * 

Снится, снится сон давнишний –
в тёмной прорези окна
наплывает, будто ближний
бакен, чёрная Луна.

Дрогнул якорь, оборвался.
Беспокойный и чужой,
чёрный космос разыгрался
одинокою душой.

Ах, душа моя, мой страус,
глина, пепел, жёлтый ил.
Этот космос, этот хаос
закачался, закружил.

Вот восходит Марс. Кровавый
распускается бутон.
Вздрогнет слева или справа
бледным зеркалом Плутон.

Мчит Меркурий меднорогий.
И несёт меня, несёт
по накатанной дороге
в этот вакуум и лёд.

Ах, душа моя, мой мячик.
Голову сломя, лечу.
Вижу – впереди маячит…
А вот что – не различу.

Наплывает душегубка,
чёрным-чёрная Луна.
Ах, душа моя – скорлупка
в бездне вымысла и сна.
..^..  














Сосед

Никчёмное моё жилище,
где в щелях адский холод свищет,
где мышь напрасно сыру ищет,
и кто-то плачет за стеной...

И то ль небритый, то ли пьяный,
сосед выходит из тумана
и вынимает из кармана
обычный ножичек стальной.

Он крупно режет лук на доли,
он посыпает корку солью,
он целый век не видел воли,
хоть не судим ни по одной.

Он жил как все: ходил в парилку,
держал в заначке полбутылки,
В коробку складывал обмылки,
платил за свет и за жилье.

Ну так и что же? Так и что же?
Какая мысль мне сердце гложет?
А вот. Зачем он носит ножик
в кармане френча своего?
..^..  

























У моря

Курортники плавают в кафельных ваннах.
К ногам осыпается белый миндаль.
Поджарые женщины в пляжных панамах
глядят дальнозорко во влажную даль.

Мужчины жуют трёхнедельные бублики,
пьют пиво под шелест вчерашних газет.
А там, над морщинами рыбьей республики,
ни белого флага, ни флагмана нет.

Дыша тяжело, в изумрудном парении,
лениво и тихо вращается свет.
Нет точки опоры и нет точки зрения,
ни мушки, ни мошки, ни яблочка нет.

Но в рыбьих кварталах гуляют катраны,
а в башне за тёмным суконным столом
их рыбий министр по делам иностранным
всё воздух хватает круглеющим ртом.

А сверху всё шито и крыто, как водится:
закат – лунный берег – и снова восход.
И даже Верховному – междоусобицы
меж морем и сушей не ясен исход.

Лишь ветер крепчает, и с каждой минутой
свежее становится с каждым толчком...
И хлопают зонтики, будто салюты,
сухим и коротким, военным щелчком.
..^..  















Гурзуф

Гурзуф. Какой-то дикий аромат
глициний. Запах алычи и сливы.
Два облака на якоре стоят,
как будто в ожидании прилива.

Когда б и мне неведомо куда
уплыть, веслом рванув морскую поросль...
Блестит в воде прозрачная слюда,
и ходят рыбки стайками и порознь.

Немного грустно оставлять следы
на тёплой гальке мокрыми ступнями
и вынимать из радужной воды
зелёных крабов с тонкими клешнями,

и вспоминать (да можно ль позабыть!)
то княжеское имя, лоб жемчужный,
и знать, что так восторженно любить
нельзя и никому уже не нужно.

Диск солнечный заходит. Убран трап.
Отчаливает сон голубоокий.
И улучив момент, сердитый краб
крадётся к морю осторожным боком.
..^..  








всё в исп.  В. Луцкера